Пятна по телу после речки

В данной статье Вы найдёте всю информацию, касающуюся православной молитвы “Отче наш”: оригинальный текст и пятна по телу после речки подробный разбор его сакрального смысла.
Молитва Отче наш

Текст молитвы “Отче наш…”

Отче наш, Иже еси на небесех!

Да святится имя Твое,

да приидет Царствие Твое,

да будет воля Твоя,

яко на небеси и на земли.

Хлеб наш насущный даждь нам днесь;

и остави нам долги наша,

якоже и мы оставляем должником нашим;

и не введи нас во искушение,

но избави нас от лукаваго.

Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки.

Аминь.

Объяснение молитвы Господней митрополита Вениамина (Федченкова)

Предисловие

Поводом к дерзновенной попытке написать истолкование Молитвы Господней послужило случайное обстоятельство. Одно лицо, даже неправославного исповедания (но глубоко сочувствующее Святому Православию), наблюдая современное “христианское” общество разных исповеданий, пришло к печальному и ужаснувшему его факту: люди почти не молятся! Мир весь запутался в неразрешимых вопросах разного рода. Все в беспокойстве и ожидании еще худших бедствий. Все ищут разрешения мировых узлов. И почти не молятся Богу о помощи в столь великих бедствиях… Мало того, верующие разных направлений, даже и те, которые исповедуют себя открыто христианами, все-таки ищут разрешения мучительных вопросов теми же путями, как и неверующие разных ступеней, то есть умом, политикой, войной, соглашениями, а не молитвой к Премудрому. Хуже того, заявляя себя верующими, люди в постоянной ежедневной жизни или не молятся совсем, или ограничиваются посещениями своих приходских храмов в известные праздничные дни (если только еще делают это).

Наступило какое-то время “пустой” веры! Еще если и “говорят” о Боге, – то Ему не молятся, точно Его и нет вообще, и для них в частности. Если прежде повторяли слова апостола Иакова: “Вера без дел мертва есть”, то теперь приходится добавлять: “Вера без молитвы – мертва”. Исчезает из жизни молитва. И такое опустошение души привело данное лицо в мучительное, ужасное состояние: если не молятся, то дело плохо! Ища какого-нибудь душевного выхода, соответственного обыкновенным правилам рядового отдельного человека, это лицо решило выпустить книжечку о молитве. Для этого оно остановилось на Молитве Господней. Причины понятны. Во-первых, авторитетность этой молитвы исключительна: ее дал миру Сам Бог, Спаситель наш Иисус Христос. Значит, и нужно молиться. Во-вторых, эта молитва самая распространенная среди христиан. В-третьих – она общая для разных Церквей. А в четвертых – и это самое важное – в этой молитве Господь указал человечеству на содержание наших молитв – как и о чем нужно молиться. Никто уже не осмелится возражать по этому вопросу, ибо Сам Богочеловек дал такую, а не иную молитву. Так и должно молиться.

А чтобы заинтересовать читателей вопросом о молитве вообще, и Господней в особенности, это лицо захотело предпослать читателям книжечки толкования Молитвы Господней тремя основными исповедованиями: православным, католическим и протестантским; чтобы верующие разных исповеданий могли заинтересоваться и книгой и молитвой. С подобной целью это лицо обратилось и ко мне, как представителю Православной Церкви, с просьбой дать какое-либо авторитетное толкование Молитвы Господней.

У нас есть краткое истолкование ее в катехизисе, но этого было недостаточно: нужно было более обширное и отвечающее современному состоянию умов и душ читателей. В нашей литературе есть специальная книга, изданная известным богословом епископом Феофаном Затворником, где им собраны воедино толкования знаменитых отцов Церкви – Иоанна Златоуста, Ефрема Сирина, Максима Исповедника и др. Но этой книги теперь за границей невозможно достать. Есть толкование у епископа Игнатия (Брянчанинова), но оно является слишком возвышенно-аскетическим, не под силу обычному верующему. Есть на английском языке толкование Иоанна Кассиана Римлянина (православного), коим пользовался и епископ Игнатий; но и его толкования аскетичны. Поэтому я и дерзнул записать то, что мне приходилось читать и переживать. Бог да поможет и мне и читателям получить от этого пользу.

Читать молитву Господню

Отче наш, Иже еси на небесех!

Да святится имя Твое,

да приидет Царствие Твое,

да будет воля Твоя,

яко на небеси и на земли.

Хлеб наш насущный даждь нам днесь;

и остави нам долги наша,

якоже и мы оставляем должником нашим;

и не введи нас во искушение,

но избави нас от лукаваго.

Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки.

Аминь.

Главная мысль Молитвы Господней

Обычно при толкованиях Молитвы Господней изъясняются отдельные части (или прошения) её, а потом и отдельные слова. И я не помню, чтобы где-нибудь мне пришлось читать общий синтез (обзор или сводку) этой молитвы – т.е. её основную мысль, главный дух, который проникает все отдельные части и даёт общий тон ей. Во всяком случае я и сам нередко задавал себе этот вопрос, но не сразу находил на него ответ: отдельные, частные моления еще понимались так или иначе, но обобщить их в нечто цельное, единое, господствующее было трудно. Но если мы теперь задаёмся целью разъяснить по мере наших скудных сил эту молитву, то естественно задаться прежде всего целью вскрыть эту основную, всепроникающую мысль и дух её. И не может быть, чтобы в Божественной молитве Господа Иисуса Христа были бы указаны только отрывочные мысли, не связанные единым центром. Наоборот, тут мы особенно обязаны усмотреть цельность и единство уже по одному тому, что религиозная жизнь требует исключительной сосредоточенности, концентрации всего человека, всецелой устремленности души. Как Сам Бог есть высочайшая Простота, Единство, свободное от всякой сложности и разделённости, так и от молитвенников Своих Он требует того же. И потому Слово Его, Сын Божий, в данной Им молитве непременно должен был дать нечто цельное, единое, всеохватывающее, как и Он Сам был един со Отцом. Какая же это главная мысль? Каков основной дух Молитвы Господней? Что в ней центральное, объединяющее?

отче наш

Когда я, малосмысленный и грешный, задумывался над этим вопросом, то нелегко вскрылся мне ответ. И лишь после выяснения всех отдельных прошений этой молитвы мне с Божией помощью удалось узреть необыкновенное единство всей молитвы. И оно потом оказалось таким простым и необходимым, что даже и невозможно думать иначе для верующего человека. В самом деле, задумаемся немного об основном вопросе религии (каких бы то ни было даже): в чём суть веры? – в Боге! Вот очевидный и обязательный ответ. Бог – всё для верующего. Всё, решительно всё, без малейшего ограничения, должно быть отдано Богу. Всякое раздвоение, обособление от Бога чего бы то ни было должно почитаться уже ущербом веры или даже изменою Богу. Конечно, это трудно в жизни, но в идеале, в цели так должно быть. И Сын Божий не мог иначе учить людей молиться, как только при всецелой отданности Богу. Он и Сам так молился и жил, творя не Свою волю, а волю Отца, и учеников мог учить тому же самому. Потому и наставлял: “Возлюби Бога Твоего всем сердцем твоим, всею мыслию твоею, всем разумением твоим”. Без остатка. И ещё: “Не можете Богу работать и маммоне”. Бог, как единственное благо -«никто же благ, токмо един Бог», – говорил Сын Божий. Как единый “Сущий”, как единственный источник жизни, и всякого благобытия, и блаженства, и смысла, и цели всего существующего, сотворенного Им, – Бог должен быть единственным предметом молитвы и жизни для твари – не только для ангелов, но и для людей. Если мы теперь, хотя бы кратко и просто, без особого углубления, окинем общим взором всю Молитву Господню в целом и отдельных частях её, то совершенно легко узрим эту основную идею, которая выражается именно одним этим словом – Бог. Или сказать более пространно: всё к Богу и всё от Бога.

Уже самое обращение к Богу, самые просьбы к Нему, как Единому Дародателю всего, приковывает сразу нашу душу к Нему: мы устремляемся сердцем и умом “туда”, к Нему. И содержание последующих молитв-просьб покажет нам, что действительно Он – единый центр всего и для всего – как на небе, так и на земле. И даже самая форма прошения – “дай”, “оставь”, “избавь”, и обращение к Богу, как живому слушателю молитв, во втором лице – “имя Твое”, “Царствие Твое”, “воля Твоя”, как впрочем, и в других молитвах, – всё это вводит наш дух в непосредственное общение с Богом. Человек весь устремляется к Богу. И так во всей Молитве Господней. Единственное место, где упоминается о “земле” (третье прошение), не нарушает этой основной сосредоточенности в Боге, как увидим, а наоборот, ещё более утверждает её. Подобным образом и упоминание о “хлебе насущном” является лишь новым подтверждением всецелой обращенности души к Богу, за самым незначительным попечением её о необходимейшем. А все прочее прямо относится к Богу. И потому можно и должно сказать, что основная идея, главная мысльМолитвы Господней есть Бог; сущность обращенности души – Бог.

Вторая, и уже выводная, мысль из этой первоосновной, есть идея об отношении к миру. Иногда (особенно у мирских толкователей) проявляется наклонность использовать слова Молитвы Господней для оправдания этой земной жизни, для освящения всей человеческой многосуетности в создании культуры или, как принято было говорить, для создания “царства Божия на земле”. Для этого такие толковники старались всемерно приспособитьслова молитвы “да приидет Царствие Твое” – на землю, на социально-моральное устройство гражданских порядков, и “да будет воля Твоя”… на земле. Такая тенденция особенно была и есть у протестантских направлений и обществ, а одно время, у так называемых живоцерковников и обновленцев, захватывала довольно широкие круги не только интеллигенции (“неохристиан” Санкт-Петербурга), но даже и значительные ряды духовенства в России. И доселе можно часто наталкиваться на подобное умозрение у верующих. Но не входя в рассмотрение этого вопроса по сути в данном отделе, должно, однако, с решительностью сказать, что в Молитве Господней не только нет подобного материала, но наоборот, она вся проникнута совершенно противоположным духом мироотречения, надземности. Конечно, не всякому из нас это может нравиться; человек может даже протестовать, бунтовать против такого направления христианства – это его дело, его свободный выбор; но использовать Молитву Господню для подобной “заземлённой” цели значит идти против очевидной истины. В самом деле, в этой молитве, как раз наоборот, всё отвлекает нас от земли, отрывает от привязанности к ней и от многозаботливости, влечёт к тому же Единому, от Которого – всё. Достаточно бегло просмотреть прошения, и мы увидим, что вся молитва носит надземный характер. А указанные прошения о “земле” только еще сильнее утверждают нас в том, как мало отводится ей места: всего лишь “хлеб” – один, да и то только на один всего день. Другие прошения, приводимые выше, ещё сильнее говорят не о привязанности к земле, а, наоборот, о небесном, о Боге. И это совершенно необходимо: мироотречение есть лишь обратная сторона религии, мера любви к Богу. И не может быть иначе в молитве, данной нам Самим Богом – Сыном Божиим. Он пришел звать нас не к земле, а от земли к небу!

Третье, менее выпуклое общее направление молитвы можно обозначить обычно употребляемым словом – спасение души. Это особенно можно видеть в последних трех прошениях (о грехах, искушениях и лукавом); но им проникнуты и прочие слова молитвы. Можно выразиться еще иначе: характер Молитвы Господней – духовный. Об этом нет нужды распространяться много: всякая религия имеет целью не материальное попечение о человеке, а духовное – душу его.

Если же последние два общих, основных признака являются выводными из первоосновного, то можно повторить, что главная мысль Молитвы Господней – есть устремление к Богу. Всё к Богу, всё – от Него.

В дополнение же к этому мне хочется оттенить ещё одно душевное настроение, которое должно пребывать в нашем сердце при чтении этой молитвы – настроение надежды.

Молитва Господня с самого первого слова её “Отче” – Отец – и до просьбы об избавлении от лукавого, и с заключительным обоснованием наших просьб (что мы все – в Царстве Его, что всё -возможно Ему, что всё это для Его же славы) – вся она вводит нас в такое упование на Бога, как родные дети надеются на отца, на мать. И эта надежда не есть простое легкомыслие, вызываемое нашей греховной слепотой, нет! это – христианское благовестие Христова Евангелия, которое Он Сам не только преподал нам в словах, но и исходатайствовал его на Кресте Своем. И потому, пусть приступает всякий из нас – как бы даже ни был грешен – с этим светлым настроением надежды! Ведь Бог только того и желает, чтобы давать, святить, спасать, избавлять нас! И притом Он все это делает Сам, нам же остается лишь просить Его, молиться!.. Так мало!.. Так легко!.. И даже от грешника не требуется в молитве ни подвигов особых, ни усиленной собственной борьбы, а лишь просить: оставь, прости, покрой!!! Разве одно лишь ставится условие – “как и мы прощаем”. А в прочих прошениях не ставится уже никаких наших дел. Только молись, только проси! И Он все устроит… Даже и о “хлебе” позволено молиться, хотя и совсем не высоко это для верующего. Значит, и с нашими маленькими нуждами мы с надеждой можем прибегать к нашему Отцу. И потому, когда читаешь Молитву Господню, пусть в твое сердце войдет мирный дух, дух надежды, что Он всё слышит, что Он всё может, что Он всё хочет сделать нам (благое). Пусть не подходит дух лукавый с внушениями, что Бог есть суровый Судия, что Он всегда наказывает нас, что Он не простит, что Он не даст! Нет, нет! Он – Отец и всё дает даром: только проси и молись по-детски, с доверием, с несомненной надеждой. И эта надежда самая будет Ему лучшею жертвою с нашей стороны, вместо всяких собственных наших подвигов и добрых дел.Именно так молиться научил нас не человек, а Сам Сын Божий – Бог! Он знает, как нужно молиться нам. Но с самого начала приступания к молитве нам нужно установить себя в указанных основных состояниях: устремиться всецело к Богу и непременно с надеждой на Него, оставив позади себя “всякое житейское помышление” за малым изъятием (хлеб); и это опять – ради Бога же.

Есть и ещё одно общее для всех прошений молитвенное состояние: это редко нами замечаемое моление не в одиночку, не от себя, не за себя лишь, а за всех, от имени всех нас. Но эту особенность – очень важную (и очень часто забываемую нами практически) – мы оставим до толкования подробностей Молитвы Господней. А сейчас лишь кратко заметим ее… И не забудем! Не забудем по одному уже тому, что о всеобщности молитвы мало кто из нас думал и думает. Многие же просто впервые слышат об этом. Было и бывает часто это забвение и с нами недостойными.

Ещё я нахожу полезным внести маленькое успокоение в наши земные сердца и умы. У нас на земле так много забот, печалей, нужд, вопросов, бед, скорбей, задач и личных и служебных, общественных и мировых, что иной невольно смутится и впадет в малодушие от такой “строгости” и надмирного духа Молитвы Господней: неужели Бог не позволил просить Его о наших, пусть и не высоких, но больных нуждах? Неужели и Ему нет дела до наших маленьких и больших бед? Неужели Ему не до нашей несчастной планеты с её миллионами бедных детей Его?

Нет, дорогие братья, это не так! Не для огорчения дана нам эта молитва, а для успокоения, и мира, и радости ещё здесь, на земле. Не забыты мы с нашими нуждами. Но вопрос лишь в том, какой путь удовлетворения их? какой выход из скорбей наших? И ответ на это даётся в Молитве Господней. Правда, этот ответ не таков, к какому мы привыкли – ответ особенный, Божественный, премудрый, поразительно простой при своей глубине. Но ответ есть. Но если бы мы следовали ему, то насколько бы легче разрешались и все “мировые”, общественные вопросы! Правда, ответ этот – возвышенный, ибо Божественный, ответ идеальный, как и вся молитва, но он дан. И ответ этот – посильный для людей, как и всё Христово учение.

Трактовка молитвы Господней

Начало молитвы Господней: “Отче наш”

Отец наш!

Молитва Господня начинается обращением или воззванием. Это и необходимо, и естественно. Во всякой беседе с кем бы то ни было, во всякой просьбе мы начинаем с имени того, к кому обращаемся, а при важных случаях называем и чин или положение его. И эти обращения с первого же момента показывают на отношения обеих сторон друг к другу. В заголовке таком сразу проявляется и чувствуется тот основной дух, которым потом будет проникнуто прошение, или беседа, или письмо одного к другому. Притом, чтобы наименовать кого-либо известным именем, титулом, прилагательным словом, нужно, чтобы то лицо, к кому мы обращаемся, действительно было таковым и чтобы я знал это и чувствовал это, а если оно – выше меня, то чтобы мне было позволено так или иначе именовать его. Обращение – это сокращение отношений между двумя лицами, это фундамент, на котором будет стоять вся последующая просьба, беседа, письмо. И потому чрезвычайно важно, с какого первого слова научил нас молиться Сын Божий.

Отче! Отец!

Очень долгое время я не обращал внимания на это слово и не чувствовал его силы. Когда-то в школьном катехизисе, конечно, объяснялось оно, но вот каков печальный опыт: ни тогда, ни после оно не осталось в моём сердце как живое и постоянное чувство, и даже умственная память не толкала меня на внимание к этому чрезвычайному имени. Слово это было для меня почти мертвым, сухим, безжизненным… И я потом много раз задумываются: отчего это случилось и даже теперь случается? Отчего нужно употреблять усилие ума и внимания, чтобы хоть сколько-нибудь установиться и ныне на понимании, а главное – на сердечном чувстве этого драгоценнейшего слова, на ощущении его? А ведь это так важно: от первой установки сердца зависит вся молитва дальнейшая не только во мне самом, но и в отношении ко мне Бога.

Каковы мы, таков и Бог к нам: Он открывает Себя в меру нашей восприемлемости и нашего отношения к Нему. Отчего же это было и бывает со мною? Это вопрос не мой лишь, а очень многих. И, может быть, тут сказывается не только мое личное состояние духа, но и результат школьного воспитания, а кто знает – нет ли здесь даже и широкого влияния восприятия религиозными массами (русскими, греческими или иными) самого христианства? Так или иначе, но скажу, что с самого детства моего мне никто почти не говорил о Боге как об “Отце”… Отец! …Да это значит, что Бог мне близок, как папа, мама – мои родители… Это значит, что Он любит меня с исключительною силою и нежностью… Это значит, что Он заботится обо мне, как и родители. И совсем кратко и сильно: Он – родной мне, а я – Ему…

Нет, никто не учил меня этому – ни дома, ни в школах…

Правда, говорилось и училось, что Бог есть Любовь. Но никогда не внедрили в моё сердце живого ощущения этой любви Его. Наоборот, с самого детства – представление о Боге как о Судии, Воздаятеле! И в таком духе воспитывались мы и в школах.

И припоминаю, что только при постриге в монашество, на 27-м году, я в молитвах и наставлениях постригаемому услышал, точно впервые, о необычайной любви к нам, монахам, Бога: “Всещедрый убо Бог и многомилостивый… рекий: аще бы и жена забыла исчадие свое, Аз же не забуду тебе… да восприимет, и обымет, и защитит, и да будет ти стена тверда… утешения вина (причина)… совозлегая и совосставая с тобою”. Конечно, много раз слышал я слова о любви Божией умом, но до сердца они дошли точно в первый раз тогда.

А потом опять долгое время не помню живого отклика в душе, как об Отце…

О, я множество раз испытывал опыты милосердия Божия, но это было более близко к Милующему Судии, чем к Отцу… “Отец” – это было что-то до такой степени далёкое, немыслимое, что сердце моё не смело даже и подумать подобное.

Отчего же нас так учили? Была ли это ошибка окружающей среды? Школы? Но тогда тоже ставится вопрос: почему они уклонились в такую ошибку, если то была ошибка? И была ли то “ошибка”? Или же тут была какая-то сокровенная правда, что мы больше думали не о Боге любви, а о Боге правды?

По этому вопросу мне приходят такие мысли. В православном восприятии христианства – а особенно у русского народа -всегда господствовало покаяние. И это происходило не от того, что русские были более грешны, чем иные православные и инославные христиане, а наоборот – от высоких требований христианского учения. Идеал Христов так высок и совершенен, что внимательная душа всегда будет недовольна своим состоянием, несоответствующим ему. Так чуткий музыкант мучается и от малейшего диссонанса, а рядовому слушателю и большие ошибки незаметны. Святые люди всегда почти считали себя великими грешниками. В этом духе и воспитывалась Православная Русь. Следовательно, это была не “ошибка”, а глубокое восприятие христианства.

Мне припоминается случай из прошлого. Одному человеку была подарена икона с надписью: “Просите у Бога благодати”. Казалось бы, что тут невозможного или неприемлемого? Просить о радости, о милости Божией? Но в ответ на это пожелание было написано: “Где уж мне просить о благодати? Вот хоть бы пощадил меня Господь, окаянную грешницу”. И это по-православному, по-русски. А она была совсем не какая-нибудь великая грешница, по мнению нашему, даже была – “жизни хорошей”: чистой, богомольной, скромной, терпеливой. И это покаянное восприятие христианства так вкоренилось в русские души православные, что нам совершенно невмоготу было переносить сектантские постоянные “благодарения” “дорогому Христу”. Нам вообще было неприемлемо протестантское учение о “легком” спасении “верою”.

Известно, что самою распространенною молитвою в православном богослужении являются два слова: “Господи, помилуй!” – Будь милосерд! “Боже, милостив буди мне грешному!” (слова мытаря). И вообще покаянные молитвы в частности, Давидовы псалмы, занимают весьма значительное место в приготовительных частях наших служб: на вечерни, на утрени, на часах, на домашних молитвах. И только на литургии Церковь поднимает нас на свою высоту “Евхаристии” (с греческого языка – благодарения, хвалы) – гимна Богу за спасение человечества, за восстановление сыновства людей Богу Отцу. Да, это так. Но таково воззрение Церкви, живущей духом Божиим, она в высоте своей достигла вершины славословия чадами своего Отца Небесного. Но ее немощные, слабые дети и доселе неспособны подниматься до такой высоты. Известно, что едва ли не большинство присутствующих на литургии верующих исполнены не чувства восторга и хвалы Отцу, а постоянным покаянным сознанием своего недостоинства и просьбами о прощении, помиловании да ходатайством о даровании им недостающего в земной жизни.

Отчего всё это так сокрушенно и грустно? Причина простая. Наша греховность, личное наше несовершенство не позволяет подниматься каждому из нас (за малыми исключениями) на высоту благонадежного торжества, а снижает нас всегда на покаянные просьбы. Потому мы, чувствуя себя всегда виновными, не смеем даже останавливаться на мысли об “Отечестве” Божием по отношению к нам. Подобно ветхозаветным евреям, мы, недостойные, видим в Боге Судию, Всемогущего, Бога Сил, Воздаятеля, а не Отца своего. И от этого, а не от случайного или ошибочного воспитания в семье, школе и обществе и даже в Церкви, мы мало чувствуем это дорогое слово “Отец”.

Трудно нам оно. Непосильно ещё. Мы -еще не настоящие дети Отца. Плохие дети. Впрочем, даже и хорошие дети не только лишь любят своего отца, не только ждут от него милостей, даров и нежности, но и боятся его. Правда, боятся совсем иначе, чем чужие дети или виновные боятся судью: боятся сыновним страхом, опасением потерять любовь своего отца. Но все же боятся – благочестиво боятся. И ангелы от страха закрывают свои лица пред величеством Творца. Но при всём том дети всегда сознают себя детьми своего отца и потому с надеждой, с доверием обращаются к нему.

Так и святые люди: пребывают и в страхе, но и в надежде на милосердие Отца Небесного. Даже не должно называть это чувство “страхом”, а скорее благоговением. Их страх – от святой высоты, а наш – от нашей низости; это два разных по качеству страха. И хорошо, что православные люди не дерзают, при своей греховности, возноситься на ступени сектантской фальшивой радости и постоянной хвалы “дорогого Иисуса”, “дорогого Отца”. Смиреннее, справедливее, богоугоднее, легче, спасительнее, полезнее – покаянное чувство постоянного сознания своего недостоинства, чем самомнительного самодовольства и легкомысленного упования на “Отца”. И верю, что такое покаянное православное настроение угоднее Богу Отцу, чем дерзкое напоминание Ему о своем сыновстве и Его Отечестве.

Припоминается мне старший сын из притчи Христовой о “блудном сыне”: воротившись с трудов (добрых дел) на поле (жизни), он с обидой ссылается на свою сыновнюю верность отцу, однако же недостаточно будто бы расцененную его отцом, а вот блудного сына, который недостойным считал себя даже и именоваться “сыном”, а лишь просился в ряд последних рабочих наёмников, отец принял с распростёртыми объятиями и устроил ему пир.

Когда вот так рассмотришь всё это глубже, тогда поймёшь, что есть много оснований и святой правды в нашем покаянном сознании, как недостойных считать себя детьми Божиими, а лишь бы хоть оказаться неизгнанными совсем и быть принятыми в число последних наёмников.

Понятно становится, почему мы не чувствуем от всей души этого чудного слова Молитвы Господней – “Отче” – “Отец”. Мы, может быть, не только ещё не дети, но даже пока и не “рабы” Его, не наёмники, а блуждающие вдали от Отца, ушедшие и отрекшиеся от Него дети, живущие в грехах со свиньями. И подобно тому, как опустившийся душевно принц скрывает свое прежнее высокое происхождение от знатного отца, так и мы, грешные, не смеем даже и внутри своего сердца, пред собственной совестью, а тем более пред лицом Всевидящего Бога, именовать Его Отцом. Это самое высокое имя заставляет нас ещё более смиряться и нагибать повинно голову. Мытарь, стоя у стены храма, не смел даже поднять очей своих к небу и лишь бил в грудь себя и говорил: “Боже! (а не – Отче!) будь милостив мне, грешному!”

Но при всём этом справедливом объяснении нашего недостоинства, мы не должны и не можем забыть этого слова -Отец!

Почему же? Разве Господь не знал о нашей греховности, когда учил Своих учеников этому слову?

Знал. И далее Он открыто скажет в Своей молитве о “долгах”. Молитву эту Иисус Христос дал грешникам. Слушали Его грешники. И тем не менее Он назвал Бога Отцом, уча и нас также именно называть Его во все века. И по одному этому мы не смеем отрекаться от данного поучения: Сам Бог так повелел.

Как же можно совместить указанное выше покаянное настроение с этим радостным и уповательным именем? Просто. Совсем просто. Как бы грешны ни были мы, но Бог Сам в Себе всегда остаётся Любовью. Бог всегда пребывает к нам в отношении Отечества. Это Его неизменяемое свойство – если только мы добровольно не отречёмся от Него сами – как это случилось с бесами, бывшими ангелами. И если мы прибегаем к Нему, то Он тотчас же обращается к нам стороною Отечества. Это Его свойство. Такова первая причина этого слова.

А вторая заключается в Сыне Его Иисусе Христе.

До Спасителя человечество не смело именовать Бога Отцом, близким себе. Но когда Сын Божий принял на Себя грехи людей и принес Себя в искупительную жертву за них, этим Он исходатайствовал право именовать Бога Отцом, Аввою (Рим. 8, 15), а нас – детьми и Ему “братьями” (Евр. 2, 17; 3, 14). Таким образом в этом слове “Отец” сокровенно заключена идея искупления. Оно тогда ещё не совершилось, когда Господь говорил это. Но уже самое Его пришествие было началом искупления, и Он о будущем мог говорить уже, как о настоящем. Ещё при крещении Христа Отец сказал Иоанну: “Сей Крещаемый есть Сын Мой возлюбленный, о Нем же (через которого) благоволих”, т.е. возвратил Свое отеческое благоволение к людям. И при рождении Его в Вифлееме ангелы пели пастырям: “Слава в вышних Богу… в человецех благоволение”, конечно же, Божие. Ради Сына Единородного нам возвращено сыновство благодатное у Отца Небесного. Итак, и Сам в Себе, и ради Сына Искупителя, Бог есть воистину Отец. Сын Божий повелел и учил так. И ради этого одного мы и обязаны, и можем именовать Бога Отцом Своим. И какое счастье заключается в этом слове!..

Обратимся немного вглубь истории. Еврейский народ, как и язычники, за грехопадение были лишены отеческой милости. И именовали Бога преимущественно словами “Правосудный Мздовоздаятель”. Но вот из уст Иисусовых эти же самые евреи, обыкновенные люди, рыбаки, рабочие, немногие вожди-фарисеи, слышат это новое имя: Бог есть Отец… Можно представить себе, каким радостным благовестием прозвучало для них это имя! И тем оно было сильнее, чем звучало непривычнее!..

Но лучше послушаем свое собственное сердце… Вот иной раз (и часто, увы!) читаешь Молитву Господню механически, мертво. И это слово промелькнет совершенно незаметно, бесследно.

А в другой раз остановишься вниманием на нём, но недостойное сердце, подавленное грехами, боится принять смысл его… Отец! Нет, я недостоин этого права считать себя сыном Ему, следовательно, для меня лично Он ещё не Отец… И больно на душе…

Но вот иногда и умом и сердцем воспримешь это святое слово… Даже побудишь себя принять его. Ведь именно так, а не иначе, научил молиться Сам Сын Божий! Следовательно, так это есть поистине! Так должно молиться. Не по дерзости моей, а по послушанию Спасителю нашему… И задержавшись на малое время вниманием, вдруг установишься в отношении к Богу как действительно к Отцу… И тогда открываются душе блаженные, утешительные мысли и чувства. И после нелегко и вспомнить, а в тот момент они переживаются совершенно ясно и ярко.

Отец… И тотчас Бог открывается прежде всего как Любовь… Бог любит людей… Значит, и меня носит в Своей любви… Как блаженно это чувство!.. А если любит, то и желает мне всяческого добра: и душе, особенно душе, но и даже телу моему, земному моему бытию. Он больше меня самого хочет мне добра. Он печётся о мне. Даже и о телесном существовании. И надежда входит в сердце… Но я грешный? Всё равно, и о мне грешном Он печётся… И не больше ли, чем о 99 праведниках! Ведь Он – Отец мне! А не -Судья, постоянно карающий. Пойду же к Нему с детским доверием, хоть и грешен… Ты – Отец: прими, не отвергай! И знаю: не отгонишь, не отвернёшься: Ты – Отец! Ты терпел меня тогда, когда я в грехах забывал Тебя совсем, а если и помнил, то всё же огорчал Тебя преступлениями моими. Но Ты не казнил сразу. Ты ждал моего обращения, Ты даже не страшил меня ужасами геенны и вечных мучений. Ты щадил меня и в грехе. Почему? Ты – Отец!..

Так неужели, когда я возвращаюсь к Тебе с покаянием, когда я обращаюсь к Тебе с молитвою, когда я для ободрения и надежды на моё от Тебя спасение называю Тебя Отцом, Ты отвернёшься от меня?.. О нет!.. Ты же Отец! Так именовать, и почитать, и обращаться, и чувствовать, и поступать повелел Твой же Единородный Сын, – а Он исполнял не Свою, а Твою волю, значит, Ты Сам хочешь этого. Потому дерзаю, побуждаю себя не страшиться Тебя! Подвигаю сердце своё навстречу Твоей Любви и говорю: Ты -и мой Отец!.. Потому уповаю, надеюсь… И в надежде радостной даже плачу утешительными слезами – так дитя плачет в коленях матери!.. И Ты приемлешь. Прошу милости. Ты дашь! Ибо Ты всегда – Отец!

А если Ты пошлёшь мне временно и скорби – и их принимаю. Ибо Ты посылаешь их не как наказание мне, а как лекарство от Своей любви ко мне. Ты хочешь, чтобы я воротился сильнее к Тебе как сын, а Ты мог бы ещё больше любить меня как Отец. И тихим светом наполняется тогда душа. Боже! Боже! как чудно, что Ты – Отец нам! И никак никогда не должно забывать этого чудного, данного нам откровения: Бог – нам Отец!

Отец

Вот, казалось, я и “закончил” свои мысли надеждою на Отца. Но как волны сменяют одна другую, так и чувства опять набегают снова и снова. И нельзя, опасно и даже грешно пред Богом и своею совестью было бы замолчать их… Пишу их так, как они родятся сами собою в живой душе в естественной последовательности, помимо даже моей воли и размышления… Может быть, Сам Бог посылает их так?

Как хорошо, как блаженно надеяться на Отца! Но тут же вспоминается, как многократно эта самая надежда на “Милостивого” была дурно использована моей слабой душой. “О, Бог милостив! -простит всё!” И снова впадаешь в грехи… Может быть, и у других так же бывало иногда? И вот самое высокое благо – Божие Отечество – обращается в повод ко греху… Какой это ужас и преступление – Самого Бога обращать в путь ко злу!!!

Что же? Или то не правда, что Он Отец? Нет, святая истина! Но я так греховен и слаб, что даже истину превращаю в ложь, свет во тьму… Оказывается, и надежда на Отца опасна мне… И тогда снова в мысли встает понятие “Праведного”, “Судии”. И мысль об “Отце” уходит в тень. Уже не чувствуешь Отца. Но не хочется опять оставаться только пред Воздаятелем “по делам”… И закрываешь очи ума, чтобы ничего не видеть: ни отечества, ни суда, ни наказания по правде… Но и это невозможно: от себя и Божьего света некуда убежать…

Что же делать? Ища выхода из этих крайностей – злоупотребления отечеством и надеждой на него, не знаешь, куда же склониться? Но все же как вспомнишь Молитву Господню и слово “Отец”, хватаешься за Него, как за спасительный якорь: лучше уж погрешу в чрезмерной надежде, чем впаду в малодушное уныние; лучше буду уповать, чем отчаиваться. Но якорь этот все же держится на некоторой цепи – на покаянии или хоть на сознании своей греховности. Пусть и без слов и рыданий, но говорю: “Будь милостив к грешнику! Надеюсь на Твое спасительное милосердие! Верю, что как-либо спасешь меня недостойного и именоваться Твоим сыном!” И избавляюсь от уныния… Лучше опасность переупования, чем малодушного страха бесплодного. Однако из этих переживаний начинаешь понимать: почему иногда Сам Бог не показывает тебе Своей любви? Опасна она для нашей слабой природы! И потому та же самая любовь принимает вид “правды”, чтобы этим вывести нас опять на путь спасения.

И ещё приходили мысли. Если бы мы были настоящими детьми, если бы мы действительно любили Бога, Своего Отца, то мы не грешили бы против Него. И сам знаешь, как прекрасно бывает сердцу, когда оно чисто. Как хорошо бывает после искренней исповеди! И внутренний дух говорит тебе: “Вот видишь, как блаженно быть в любви Божией! так не теряй же её…” Увы! Скоро слабеет эта сыновняя любовь и нежелание огорчать Отца своими грехами… Чуден наш Отец! Плохие мы дети. И всё же Отец Он.

Пришлось мне получить от одного светского человека удивительное размышление и “опытное переживание о Боге как Отце”. “Ведь мы же все созданы по образу Божию и по Его подобию”. Какая простая и святая мысль! Мы же в самом деле, по самому творению Божию, – уже чада Его, как созданные по Его образу. И потому, каковы бы мы ни были. Он как первообраз наш, заботится о Своём образе и подобии, как отцы заботятся о похожих на них по рождению детях. Мы часто замарываем этот образ свой, но всё же он никогда не стирается до конца… До Страшного суда, когда отнимется совсем образ Божий от осуждённых.

Итак, с какого бы ни подойти пути, всё же мы снова и снова упираемся в спасительное слово “Отче”. А суть этого слова -благость и милосердие. И не сойдём с этого спасительного основания. В этом суть христианства. В этом суть Евангелия, или – что то же по-русски – “благовестия”. Так научил нас молиться Сам Спаситель наш! И так будем чувствовать и молиться.

Бог – воистину Отец наш! На сём стою! Это – моё упование! Это надежда для меня, грешного! Это моё утешение! В этом моя вера! Что бы ни говорили мне люди, что бы ни шептали бесы уныния – я слушаюсь Господа моего, научившего нас в молитве Своей говорить: “Отче наш”.

Потому ещё и ещё думается о Боге, как об Отце…

Я вспомнил о блудном сыне, который не смел уже называть себя сыном, а просился хоть бы в наёмники… Но вот я в евангельском тексте прочитал то, что он всё же, несмотря на свою греховность и недостоинство, все же назвал своего отца – отцом: “Пойду к отцу моему, – думает он про себя, – и скажу ему: “Отче!” и прочее… Так и мы: каковы бы ни были мы, грешные, – всё равно будем именовать Бога не иначе, как Отцом, подобно блудному сыну.

И ещё пришло мне на ум. Это имя Отца не случайно обронено было лишь в одном месте Молитвы Господней. Нет, его постоянно употребляет Спаситель в беседах с народом: “Любите врагов…да будете сынами Отца вашего Небесного… Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный (Мф., гл. 5) “Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно… Отец ваш знает, в чём имеете нужду, прежде прошения вашего” (Мф. 6, 1, 4, 6, 8). Это все говорилось ещё ранее Молитвы Господней. Потому не так удивительно было для слушателей, что этим же именем повелел Иисус Христос называть Бога и в молитве. Вообще, всё Евангелие полно этим именно словом: Отец. Это и есть плод искупления Христова. Он дал нам право так именовать Бога. Ничего подобного мы не видим не только у язычников в их религиозных книгах, но даже и у евреев в Ветхозаветном Писании. Потому никакой христианин не должен отказываться от этого святого слова: в нём – христианство, в нём – Евангелие.

Нехорошо и излишнее смирение, если бы молились иначе, а не слушались Господа. Хорошо смиряться в душе, считая себя “недостойным именоваться сыном”, но всё же должно именовать Бога: “Отче!.. Приими хоть в наёмники”. И когда восчувствуешь это Отеческое отношение к тебе Бога, то умилительно становится на сердце… Кто знает: если бы мы чаще чувствовали это Отечество, если бы мы знали бездну любви к нам Отца, то, может быть, меньше грешили бы.

Ещё мне хочется сделать несколько выписок из творений святых отцов по этому предмету. Некто спросил у преподобного Серафима Саровского: чего больше у Бога – “правды или любви”? И он ответил ему словами св. Исаака Сирского, которые давно мне запали в душу: “Не дерзни (!) назвать Бога правосудным: потому что не видно правосудия Его над тобою. Хотя (Писание) называет Его праведным и правым, но Сын Его объявил, что Он более благ и милостив; Он благ к неблагодарным и злым… Как назвать Бога правосудным, если прочитать повесть о блудном сыне, который расточил всё богатство своё в распутстве? По причине одного лишь умиления (сокрушения), выраженного сыном, отец выбежал к нему навстречу, заключил его в объятия и предоставил ему прежнее достоинство. Сам Сын Божий – не кто иной! – засвидетельствовал это о Боге: сомнению об этом нет места! Где правосудие Божие, когда Христос умер за нас в то время, когда мы были врагами Его?” (Слово 90).

Или вот слова другого святого отца, Ефрема Сирина, этого чудного проповедника слёзного сокрушения о грехах наших и надежды на милосердие Божие за покаяние. В “Слове о правде и благости Божией” он пишет так: “Хвала благости Твоей, которою хвалятся разумные: потому что, и утратив всё, могут ею всё возвратить! – Хвала Тому, Кто двумя средствами действует на бесстыдных – и милующими щедротами и жестокими ударами, чтобы страхом удерживать того, кто от щедрот любви Божией делается еще более дерзким в грехах. Слушайте и утешайтесь: хотя и страшна карающая правда, но, если человек кается, одна капля слёз уничтожает рукописание долгов. Слушайте и содрогнитесь: хотя море благости (Бога) и исполнено щедрот, но, если человек не приносит покаяния … не получит милости в день суда”.

“Да сжалятся надо мною и правда, и благость, потому что всего меня покрывает невидимая проказа… И на мне да исполнится сказанное: где усилился грех, там сугубо восторжествовала благодать (Рим. 5, 20). Поелику во мне, Господи, превозмог грех, то да царствуют во мне щедроты!”

И в другом месте говорит он же: “Не упадай духом, душа, не скорби. Не произноси над собою решительного суда по множеству грехов. Не привлекай на себя огня, не говори: отринул меня Господь от лица Своего. – Богу не угодны такие слова! Разве – кто пал, тот не может восстать?.. Или не слышишь, какова благодать Отца к блудному сыну? Не стыдись же обратиться, но с дерзновением скажи: восстав, иду ко Отцу моему! -Встань и иди!”

Нет, не отрекусь от Отца, что бы ни было со мной! Так научил Сын Божий! Вот и ещё мысли…

Может ли великий грешник или вообще сознающий глубину своей греховности назвать Бога Отцом?

Я уже говорил, что Спаситель дал эту молитву и для грешников. Не сказано: малые или великие грехи. Всякие: следовательно, и большие. Одно лишь условие прежде всего требуется: сознавать себя грешником, или – что то же самое, – так или иначе каяться. Потому и величайший грешник может именовать, когда молится, Бога своим Отцом.

Скажу даже больше. В этом самом наименовании – Отцом – уже кроется смиренное и покаянное настроение. Без этого настроения нельзя назвать Бога Отцом. Например, диавол ни в коем случае не в состоянии так наименовать Бога. И нигде в Писании невозможно встретить такого случая. Чтобы именовать Бога Отцом, диаволу нужно бы перед этим и в этот момент смириться, почтить Бога высоким именем Отца, исповедать Его любовь и иметь хотя бы самомалейшую любовь к Нему. Но ничего подобного нет в диавольском сердце, и потому он не может назвать Бога Отцом. А если бы назвал – то спасся бы. И наоборот, когда человек, и самый великий грешник, называет Его Отцом, то он не может в тот момент не почувствовать своей греховности, смирения, почитания Бога и любви к Нему. И потому очень полезно и для великих грешников именовать Бога Отцом. Блудный сын, когда собирался грешить, и то называют Бога Отцом: “Отче! Дай мне следующую часть имения” (Лк. 15, 12). А в противоположность ему, старший сын, возвратившись с поля, когда Отец устроил пир покаявшемуся сыну, не вошел в дом: он осердился. А когда Отец вышел и “звал его” принять участие в радости, то этот мнимо хороший сын не почтил Отца не только своим послушанием, но даже и не назвал его Отцом, а грубо-гордо сказал в ответ Отцу: “Вот я столько лет служу Тебе, но Ты никогда не дал мне и козлёнка!” Не назвал его Отцом. И не мог. В тот момент у него была в душе вражда и злоба на брата и Отца. “А когда этот сын Твой, расточивший имение свое с блудницами, пришёл, Ты заколол для него откормленного телёнка”. Да, когда мы не любим братьев, когда мы в злобе и гордости, вот тогда невозможно выговорить слово – Отец. Но и в тот момент Сам-то Бог остаётся нам Отцом и считает нас чадами. Смотрите, что сказал Отец старшему брату после такой сердитой речи его: “Сын мой! ты всегда со Мною; и все Моё – твоё”. Да, мы плохи, но Бог всегда остаётся Богом Отцом и нам. Потому будем именовать Бога Отцом, хотя бы мы были великими грешниками, потому что это имя делает нас в тот момент лучшими, смиренными.

Припомню некоторые слова богоносных отцов древних и наших. У св. Исаака Сирского есть такие сильные слова об отеческой любви Бога к людям, что он их и мог выразить лишь в восклицании: “Ах, если бы люди знали, что Бог есть Любовь!” – Дальше не помню…

А из живших недавно подвижников (на Афонской горе), с которыми мне пришлось иметь переписку, один схимонах постоянно повторял эту главную мысль свою: “Как любит нас Бог!” У меня и сейчас есть некоторые письма его. (Он умер в 1939 году. ) Приведу из них несколько выписок.

“Я хочу, чтобы вы жили по воле Господней и возлюбили Его единого. Он нас зело любит. Благодарите Его чаще за всё. И за скорби… Милостивый Господь любит нас и даёт нам скорби, чтобы мы были опытнее в духовной борьбе и побеждали врага благодатию Божиею за смирение”. “Господь особенно любит, когда мы молимся за людей”. В другом письме: “Радуйтеся о Господе. Терпите скорби. Надейтесь на Бога. Он зело милостив”. Ещё: “Пишу вам (некоему мирянину) от лица Божия милосердия, что Он всем хочет спастись, смиренным же дает благодать Свою, а она привлекает любовь к Богу и ближнему”. Ещё: “Кто не любит врага, тот не познают Господа, сколь Он милостив, как Он много любит человека”. “Кто правильно живёт, тот боится одного Господа… И душа его не боится ни смерти, ни грозы, ни зверей, ни разбойников, но во всём уповает крепко на Господа, Которого знает наша Святая Церковь: Он зело милостив и кроток, Он не помнит грехов человеку, лишь бы он каялся и любил Бога и закон Его… Дай, Господи, вашей душе вкусить благость Господню и Христово смирение”. Ещё: “Господь Духом Святым открыл, как Господь любит Своё падшее создание! Я пишу и радуюсь! Я – великий грешник; но Господь меня не оставляет Своею любовью!”.

Наш

В первый раз в своей жизни я почувствовал это слово, когда меня поставили во епископа. На другой день хиротонии новопоставленный архиерей обязан служить первую свою епископскую литургию. Всё шло обычно. И вот дошли уже до “Отче наш”. По прежней привычке я, вникая в слова молитвы, хотел молиться (тоже не думая об “Отце”) о себе лично: Боже мой… “Хлеб даждь мне”… “Оставь грехи мои”… и так далее – всё лишь о себе одном… И вдруг в начале же молитвы, при слове “наш” я почувствовал, что не имею права молиться только о себе самом, а должен молиться за всех. Нелегко это объяснить. Но помню, что мне блеснули такие мысли: “Ты теперь епископ: ты не себе уже принадлежишь, а всем, ты представитель Христа Спасителя и Его апостолов, а они были ходатаями не за себя, а за весь мир. И отныне и ты должен просить за всех, как за братьев и чад Божиих…”

Эти мысли мне тогда показались весьма новыми, небывалыми. И так я и начал молиться тогда. Но после, увы, – опять всё по привычке молился больше за себя: мне, мои, меня, а не нам, наши, нас… И потому в обращении “Отче наш” я не слышал душою этого слова “наш”, а подразумевал “мой”, хотя говорил “наш”. А чаще всего я не ощущают ни того, ни другого смысла: ни наш, ни мой, а только вообще – “Боже”!

Но ведь Спаситель научает молиться именно “Отче наш”, а не мой. И вот теперь я, едва ли не впервые в жизни, должен задуматься над этим “новым” словом. И конечно, не одни лишь архиереи или иереи, как духовные отцы, обязаны так чувствовать и молиться, но и все люди: Господь учил этой молитве весь род человеческий, а не епископов лишь. Почему же так? Почему – не мой, а – наш? Какой смысл хотел вложить Спаситель, уча нас молиться так? Какие чувства должны руководить людьми, чтобы так молиться?

Мы, современные люди, так стали эгоистичны, самолюбивы, что и не задаёмся даже такой мыслью, чтобы молиться за всех. Каждый живёт сам по себе и для себя. Эта “самость” наша есть главное зло в мире. Всё – от неё. Ею пал первый бывший ангел. Она мать всех прочих грехов. Она – главная противница Богу. Она разделяет человечество. Она вводит вражду не только между близкими, но и обществами, и народами. Так – теперь.

Но не так было. И не так должно быть и будет в Царстве Отца. Человечество создано было для жизни в необычайной любви друг к другу. Человечество должно было представлять собою как бы единое древо, одну семью, “одно тело”, как выражаются апостол Павел… Мы, современные грешники и самолюбцы, даже представить не можем, до какой степени единства и любви предназначалось человечество!

Откуда такие мысли? Они даны Самим Христом Господом в Его последней, предсмертной молитве к Отцу на Тайной вечере: “Не о них же (апостолах) только молю, но и о (всех) верующих в Меня по слову их, да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино… да будут едино, как Мы едино” (Ин. 17, 20—22).

Вот какая цель пришествия Христа Спасителя: воссоединить людей в единство между собою и с Богом… И при том нужно обратить внимание, что единство людей здесь устанавливается по подобию Божию, по единству Святой Троицы: “Как Мы едино”. В этих словах кроется глубокое откровение о необычайном единстве человечества… Почему так? Ведь человек создан по образу Божию. А Бог, как мы уже видели в слове “Отец”, есть Сама Присносущная Любовь: “Бог есть Любовь”. И, следовательно, в силу единства Лиц в Пресвятой Троице, и в силу того, что Бог есть Любовь, – и созданные по образу Божию люди тоже предназначались жить в необычайнейшем единстве и любви… Мы, разделённые и безмолвные, не можем даже и вообразить себе такой любви теперь. Лишь святые люди, уподобившиеся Богу (“преподобные” Ему) по своей жизни, могут отчасти понять то, к чему призваны были люди при сотворении их и к чему их снова восстановил Христос Господь.

В Боге нет “Я”, а только (скажу условно по человечески) “Мы”, то есть Пресвятая Троица. Там полное единство по существу -и в воле, и в действиях. Это даже невозможно понять во всей полноте! И лишь отчасти человек старается приблизить это к своему разумению. Есть знаменитая икона славного иконописца Андрея Рублева, икона Свято-Троицкой Сергиевой Лавры – “Троица”, явление Троицы Аврааму в виде трех странников. Не знаю, какую идею хотел вложить [в свою икону] преподобный великий художник Рублев, но мне сразу открылся следующий смысл. В центре восседает Бог Отец. Справа – Сын. Слева – Дух Святой. Решается вопрос: как поступить с грешными Содомом и Гоморрою и с бесчадием Авраама… И вот Бог Отец не Сам Один предрешает, а поворачивается ликом Своим к Сыну направо и вопрошает: “Как Тот изволит?” Сын же, ничего не отвечая, поднимает смиренно Своё лицо к сидящему на противоположной стороне Духу Святому и переносит Свою волю на Того: “Вот – как Он, Дух!” Дух же Святой, едва поднимая Свое смиреннейшее лицо и очи, и как бы не смотря ни на Кого из прочих Лиц, молчит, склонив немного голову направо: “Что – Я? Как – Bы!”

Думаю, что не грешное дерзновение руководило мною при восприятии этого смысла: в нём выражается идея – единства в Троице. У Них нет самости, и своеволия, и своемыслия; наоборот, каждое Лицо отрекается от Своей воли в пользу других, от Своей мысли в пользу прочих. Поразительно это единение в смирении!

Вот так бы должны были и жить люди: не для меня, а для нас; не по моей воле, а по желанию других; не я, а как – ты, как вы. Но Боже, Боже! как мы далеки от этого! У нас везде, всегда, прежде всего – я, я, я! Так пал род человеческий!

Но не так было, не так должно быть. И вот Восстановитель человечества Сам благоволил возродить потерянное единство в любви: Сын Божий сделался человеком и включил Себя в человечество, наименовав Себя “Сыном Человеческим”, членом человеческой семьи. И так слился с нею, что взял на Себя грехи всего мира и пострадал за них, как бы за Свои собственные. А потом послал людям Святого Духа, Который и стал объединять в любви человечество. Народилась Церковь Христова, как Тело Его, а Он – Глава её. И когда мы крестимся, то тут и совершается это включение нас во Христа, а через Христа – в Троицу: “Елицы во Христа крестистеся, во Христа облекостеся”, поют слова апостола Павла. Мы, как новая ветка, “прививаемся” к древу Христу (см. Ин. 15, 4: “Я семь лоза, а вы – ветви”). И если бы мы сохранили святость крещенскую, то были бы подобны ангелам: в любви и единстве… Увы, мы грешим! И снова разрушаем своё благодатное совершенство. После нужно покаяние, чтобы опять восстанавливать потерянную святость крещения… Покаяние – второе крещение. Вот где корни слова “наш”: человечество, созданное и воссозданное, должно бы жить в полном единстве и любви. В некоторой степени это осуществляется в Христовой Церкви, где объединяются все народы, все классы, всё человечество, – как этого никогда не было до Христа. А вполне объединится человечество после всеобщего воскресения в Царстве Пресвятой Троицы: “Да будет все едино, как Мы – едино”.

И когда подумаешь о таком единстве, то так печально становится за себя и вообще за человечество, которое живет в постоянной вражде, ссорах, самости, корыстности, войнах, разделённости… Но при всей нашей обособленности извечно живёт в человечестве идея единства рода человеческого. Все лелеют эту мечту. Все страдают от борьбы. Всегда появляются люди, которые стараются воплощать эту идею в жизнь. То цари, то философы, то политические деятели стремятся объединять человечество… Но увы! Доселе эта мечта остаётся у них мечтой… И только в истинной Церкви Христовой началось объединение: “никто ничего не называл своим; а у всех всё было общее”. И то ненадолго (Деян., гл. 2 и 4). Однако в мире нет иного места и иного пути к объединению, как через Церковь во Святом Духе. Все прочие попытки были и будут тщетными. Только единством во Святой Троице возможно воспитывать единство. И то с каким трудом! С какой борьбою! Даже и от единой Церкви подразделились части, и все делятся больше и больше… Бедное человечество!

Но это всё слишком покажется “возвышенным”? Тогда оставим богословствование и спустимся к более низким понятиям.

Если Бог – Отец, и Отец, конечно, не мой, а общий, то ясно, что мы все братья по Отцу. Мы должны помнить, что Бог не “меня” лишь одного любит, не мне одному лишь Отец, а всем нам… Какая это новая и чрезвычайная идея была для еврейского народа. Ведь евреи были воспитаны в совершенно другом воззрении: лишь они – единственный народ, любимый Богом и избранный Им. Они весь мир разделяли на два лишь лагеря: мы и прочие, иудеи и язычники… И вдруг Господь говорит: молитесь: не Отец мой, а Отец наш… Правда, здесь ещё нельзя непременно и сразу усмотреть единство иудейского и не-иудейского миров, но уже несомненно очевидно, что этим словом “наш” разрывается та самостная, эгоистическая преграда, которая до Христа отделяла “меня” от “не меня”, от “них”. Отныне дается этим словом сознание, что человечество, люди – едины; сначала – среди одного общества, племени, народа, а потом – и среди всего человечества. Отныне никто не чужой мне, и я никому. Уже нет “я”, а есть “мы”. Достойно примечания это сознание единства в русском простом народе. Если мы, интеллигенты, всегда говорим о себе в терминах “я”, “меня”, “мой”, и если также именно говорит крестьянский люд о высших классах (“ты”, “барин”), то о себе крестьяне часто говорят “мы”, как о каком-то едином, единомысленном коллективе. Не результат ли это христианского воспитания Церкви?

Но лучше обратимся каждый к себе! Что я должен чувствовать, когда теперь произношу слово “наш”?

Я знаю теперь, что должен молиться за всех: сначала хотя бы за самых близких мне – родных, знакомых. Но и это ещё не высоко: это всё же опять “мои”. Поэтому я обязан молиться и за “чужих”, за тех, кого мы привыкли называть этим холодным именем и считать их такими, и действительно не носить их в сердце своём. Отныне и “чужие” – мне не чужие, а свои. Мало того, я теперь должен молиться и за врагов. Ведь они тоже люди, Бог и им Отец, как и мне. Отец Небесный “повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных” (Мф. 5, 45). Поэтому если мы, по-язычески и по-иудейски, любим лишь “любящих нас”, то это не высоко. Но когда “любим врагов”, “молимся за обижающих нас”, вот тогда только мы начинаем любить по-настоящему. И таким сказано Спасителем: “Да будете сынами Отца вашего Небесного” (Мф. 5, 45). Вот когда лишь христианин становится чадом Отцу!

Бог есть Любовь, и от нас, особенно в молитве, требует любви друг ко другу. Иначе и молитва наша Ему неугодна будет. “Если ты принесёшь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя… пойди прежде примирись с братом твоим, и тогда прииди и принеси дар твой” (Мф. 5, 23—24). И наоборот: Господь очень любит, когда мы не за себя лишь молимся, но и за других. А самая угодная молитва Ему, когда мы молимся за врагов наших: тогда мы уподобляемся Ему в любви.

И удивительное дело! Как только человек начнёт молиться за кого-нибудь, тотчас же этот человек станет уже не “чужим” ему. Опыт всякому из нас показывает это. Стоит лишь начать упоминать, хотя бы только упоминать умом и языком, имя человека, как он начинает нам быть уже близким. Больше того: если мы хотим выбросить из сердца своего яд злобы к “врагу” нашему, то нужно молиться за него. И почти в то же самое время, и уже во всяком случае скоро, мы увидим, как вражда исчезает. А если больше молиться, то не только сам почувствуешь мир ко “врагу”, но и тот переменится к тебе. Господь сотворит чудо любви.

Но если бы “враг” и не переменился к тебе, то на тебе, на каждом из нас лежит этот святой долг молиться и за него, а его уже предоставь Промыслу Божию. Думай о себе сначала, о своем расположении к нему, или хоть бы “поминай” его в молитве, и для тебя будет благо. И уже тебе-то несомненно будет милость от Отца за такую молитву. Но молись искренно. А если нет расположения в сердце, то принудь себя насильно поминать его, и то будет для Бога угодно, а для тебя довольно. Дальнейшее Сам Бог даст: ты лишь начни, что можешь.

А если ты не брат другим, то и тебе Бог не Отец.

О! как много обязывает это слово: “Наш”! Оно требует высоты от меня – любви! А мы так холодны… Так “чужды” друг другу… Мы даже в так называемой “любви” бываем эгоистичны: ревнивы, завистливы, раздражительны, требовательны. Истинная же любовь жертвенна: она хочет добра для другого, а не для себя, от себя же отказывается. Да, истинная любовь – дело очень высокое! Она – конец совершенства, как говорит апостол Павел. Мы же весьма часто играем этим святым словом: воображаем, что имеем любовь, когда её нет, или принимаем за истинную духовную любовь нечто иное…

Однако и при всём этом нашем несовершенстве в любви всё же должно молиться и за других: и эта самая молитва – или Бог за молитвы наши – всё приведет к добру и истинной любви.

Иже еси на небесех

Эти слова, кажется, не требуют особенных размышлений… Бог всегда представляется человеку живущим “на небесах”. Бог – Небесный, а не живущий на земле, не земной. Но мне желательно проникнуть лишь в мысль: почему Спаситель упомянул об этом. Кажется, это слово само собою понятно, и не требовалось непременно говорить его. Но если Господь всё же сказал его в Своей молитве, то и оно нужно было и нужным остаётся для каждого из нас и теперь. Значит, должно задуматься и над ним, над его живым смыслом, над спасительным значением его.

Может быть, для евреев оно нужно было потому, что многократно они падали в склонность к идолопоклонству, к почитанию земных идолов, увлекаясь языческими верованиями и представлениями. Известно, что ещё при Моисее, в отсутствие его, [когда он был] на горе Синайской, они слили тельца золотого; потом много раз приносили жертвы “богам” “серебряным”, “литым”. Потому постоянно требовалось напоминать им, что идолы не суть “боги” (Исх. 20, 23; 23, 13, 24; 32, 31; 34, 17 и т.д.).

Ещё больше это имя нужно было для языческого мира, для которого тоже предназначалась Молитва Господня.

Но помимо этого имя “Небесный” открывало новое понятие о Боге, как о существе святом, бесстрастном, пречистом, духовном, надмирном. До Христа Спасителя не только язычники, но даже и иудеи страдали материалистическими воззрениями. Язычники представляли богов своих человекообразно, со свойственными грешному человеку страстями. Иудеи этого не имели; но и для себя искали от Бога часто преимущественно земных благ. И при таком настроении имя “Небесный” не только отрывало молящихся от идолопоклонства земным истуканам, но возвышало души их вообще от всякого земного пристрастия к духовному благу, чистому, святому, “небесному”, как свят Бог Небесный.

Теперь обращусь к собственным переживаниям от этого имени – ведь молитва дана всем нам и на все времена. Какие чувства вызываются им?

Для меня и это имя прежде было весьма бледным, не затрагивало сердечных моих чувств и не возбуждало особых мыслей. Первое, что приходило в душу от этого слова, было как бы пространственное восприятие Бога мною: произнося его, я точно отрывался умственно от земли и… уносился далеко-далеко в “небеса”, “куда-то”. Так было с детства; но это истинно детское понятие долго-долго оставалось и жило в моей душе, когда я хотел “вникнуть” в слово “небесный”. Но не думаю, чтобы это было правильно; “небесный”, конечно, не означает “места”: для Бога нет места в нашем смысле слова. Бог вездесущ и всесовершенно духовен, не подчинен понятиям пространства и времени. И потому относить Его в моём уме “куда-то” далеко было действительно детским делом, хотя по возрасту я уже был очень далёк от детского состояния. Разве одна была польза и от этого детского “понимания”: “Небесный” Бог “где-то” все же действительно есть, хотя я Его и не видел, не осязал кругом себя на этой земле! И, с другой стороны, эта самая “отдалённость” Его смиряла меня, как недостойного зреть Его вот здесь, близко, “около”: Бог должен был казаться мне недосягаемым, несоизмеримым, непостижимым. Для начального состояния это воззрение на Бога, как “далёкого”, было и приемлемее, и полезнее даже: Он представлялся Всевысочайшим, Безграничным, столь неподобным нашей грешной земной жизни.

Но после мне вскрылось, что такое понятие таило в себе не только неверность представления о Боге, но было неправильно и в смысле моего отношения к Нему. А именно: Бог, как вездесущий, никоим образом не должен быть представляем где бы то ни было пространственно, “далеко”: Бог везде. Он и тут…

Вот я написал это слово “и тут”, – и мне показалось оно опять “новым”, как и многое иное в Молитве Господней…

Читатель! а как вы привыкли представлять Его прежде? Понимали ли и переживали ли вы Его так? Вот “тут”, близ? Или и вами Он мыслился тоже “где-то далеко-далеко”? Если да, то мы с вами очень неверно позволяли себе мыслить о Нём. И это было нам духовно неполезно. “Он недалеко от каждого из нас!” – говорил апостол Павел философам в ареопаге афинском (Деян. 17, 27). А филиппийцам прямо сказал: “Господь близко” (Флп. 4, 5). Да и простое понятие вездесущия требует, чтобы Господь был именно близ, везде “и тут”: вот возле меня…

Такое восприятие Бога “близ”, и в мысли и в сердце, ощущали все святые. А из современных нам особенно ярко мы видим это в о. Иоанне Кронштадтском. В своём дневнике, а следовательно, и в душе, он постоянно настаивает, чтобы мы мыслили Бога, Богородицу, святых не “где-то далеко”, а вот именно близко… Бог ближе, чем душа к телу… И такое представление – а оно истинное – придавало бы нашей вере, а потом и молитве, необыкновенную живость… Бог “тут” – через это делался как бы более “живым” для меня, более реальным… А это, в свою очередь, тотчас отражается и на всех переживаниях души: молитва становится живее как бы говориться “во уши” Господу, превращается в “беседу” с Ним или в горячую неотступную мольбу… Человек как бы хватается за “руку” Божию или, как евангельская кровоточивая, – за ризу Господню… В этом смысле мне представляется весьма образным и сильным жизненным фактом тот сон-действительность, который видел праотец Иаков около потока Иавок. Выпишу.

“И остался Иаков один. И боролся Некто с ним до появления зари; и, увидев (Сей Некто, т.е. Бог ), что не одолевает его (не может оторваться от Иакова), коснулся состава бедра его… И сказал ему: отпусти Меня, ибо взошла заря, Иаков сказал: не отпущу Тебя, пока не благословишь меня… И благословил его там. И нарек Иаков имя месту тому: Пенуэл (Вид Божий.); ибо, говорил он, я видел Бога лицем к лицу, и сохранилась душа моя. И взошло солнце, когда он проходил Пенуэл; и хромал на бедро свое. Поэтому и доныне сыны Израилевы (потомки Иакова-Израиля) не едят жилы, которые на составе бедра” (Быт. 32, 24-32).

Много смыслов в этом видении. А один из них позволительно усмотреть в необыкновенной неотступности и действительности молитвы Иакова: “не отпускают” Бога от себя. В Новом Завете Сам Спаситель высказал ту же мысль в притче о неотступной вдовице, которая “не давала покоя” судье, прося его защитить её от соперника. Сказал эту притчу Господь потому, “что должно всегда молиться и не унывать”. И “Бог ли не защитит избранных Своих, вопиющих к Нему день и ночь, хотя и медлит (по Своим премудрым и полезным нам планам) защищать их?” (Лк. 18, 1-7).

И другая польза есть от такого “зрения Бога одесную себя”, как говорит псалмопевец Давид: “Твердость в надежде на Бога, а отсюда веселие души”. “Благословлю Господа, вразумившего меня… Всегда вижу пред собою Господа: Он одесную меня; не поколеблюсь. Поэтому радуется сердце мое, веселится дух мой; даже плоть моя спокойно отдыхает… Ты покажешь мне путь жизни: обилие радостей пред лицем Творим, утехи в деснице Твоей навеки” (Пс. 15, 7-II).

И про другого праотца, Еноха, тоже сказано в слове Божием: “И ходил Енох пред Богом”, и за это “Бог взял его” на небо живым (Быт. 5, 24). Здесь оттеняется новая мысль: святость жизни. “Ходить пред Богом” – значит вести себя так, как если бы всякий шаг, всякую мысль и движение сердца совершать пред лицом Всевидящего, будто Он вот стоит здесь… А это “хождение” невольно побуждает такого человека быть в постоянном страхе пред Господом, Который зрит всё, до последних мельчайших изгибов души нашей… А когда “нет страха Божия пред глазами” (Пс. 35, 2) нашими, то мы погрязаем в беззакония…

Вот каких благих последствий лишаемся мы, когда представляем Бога где-то далеко. Тогда вера наша как бы тоже уходит вдаль, остывает. И наоборот, когда мы зрим Его “близ” себя, тогда всё оживает… Посему я и сказал, что не вполне благоразумны наши детские представления о “небесности” Божией, как об отдалённости. Но несмотря на это наше несовершенство. Спаситель всё же благоволил научить нас в Молитве Господней именовать Бога “Небесным”. Следовательно, мы обязаны усмотреть в этом слове тот смысл, который благоугодно было вложить Ему в него. Я позволяю себе допустить, что этим Он учил нас не только мысли о надмирности, премирности Бога, не только как существа духовного, не только как непостижимого уму человеческому, но и как Бытия действительного, совершенно отличного от всего тварного, земного, материального – хотя бы в самом тончайшем смысле этого слова… А если так, то оказывается, что так называемое “детское”, “простое” представление наше о Боге, как о Существе “далёком”, уже не так далеко от истины. Но только не должно отдалять Его настолько, чтобы погасла самая вера и живость ощущения Его: Бог премирен, но и близок. Премирен – по существу; близок – по Божественному благодатному вездеприсутствию к нам; но Он совсем-совсем не то, что мы, тварь. Он Небесный, Он – Дух.

А отсюда тотчас же следует последствие, о котором прекрасно сказал апостол Павел ослабевшим нравственно колоссянам: “Ищите горнего, где Христос сидит одесную Бога. О горнем помышляйте, а не о земном… Итак, умертвите земные члены ваши: блуд, нечистоту, страсть, злую похоть и любостяжание, которое есть идолопоклонство, за которые гнев Божий грядет на сынов противления, в которых и вы некогда обращались… А теперь вы отложите все: гнев, ярость, злобу, злоречие, сквернословие уст ваших; не говорите лжи друг другу, совлекшись (сбросивши) ветхого (страстного) человека с делами его и облекшись в нового, который обновляется в познании по образу Создавшего его… Итак, облекитесь, как избранные Божии, святые и возлюбленные, в милосердие, благость, смиренномудрие, кротость, долготерпение, снисходя друг другу и прощая взаимно… как Христос простил нас, так и вы. Более же всего облекитесь в любовь, которая есть совокупность совершенства. И да владычествует в сердцах ваших мир Божий” (Кол. 3, 1-15). И дальше: “Жены, повинуйтесь мужьям… Мужья, любите своих жен и не будьте к ним суровы. Дети, будьте послушны… Отцы, не раздражайте детей ваших, дабы они не унывали. Рабы, во всем повинуйтесь господам вашим по плоти, не в глазах только служа им, как человекоугодники, но в простоте сердца, боясь Бога. И все, что делаете, делайте от души, как для Господа, а не для человеков” (Кол. 3, 18-23).

Я намеренно выписал так много из слов апостола Павла, чтобы в нашем сознании осталось не столько высокое богословствование, сколько полезное и правильное духовное настроение и практические жизненные святые выводы из слова “Небесный”.

Это особенно интересно по сравнению с колоссянами. Как видно из послания (Кол., гл. 2), там любили заниматься философствованием и пустыми обольщениями, только видом мудрости; между тем в жизни их общины стали наблюдаться совсем невысокие нравы: нечистота, вражда, гнев, сребролюбие и проч. И чтобы смирить их, апостол советует им вместо этих мнимо-возвышенных “философий” обратить внимание на свою жизнь. Основанием же к святой жизни он указал на вознесшегося ко Отцу Христа. Они (по-видимому, под влиянием гностических фантазий) занимались рассуждениями о выспренних предметах, о степенях ангелов, об отношении их ко Христу (учение об эонах). Апостол же говорит им, что действительно всё сосредоточено во Христе одном, о Котором и подобает помышлять. Христос же вознесся на небо – о небесном, а не о земном и подобает помышлять христианину, бросив всякую “пустую философию”. Христианство дано нам не для теорий, а для жизни. А эта жизнь на небесах, а не на земле. Таким образом, это столь обычное для нас слово “небесный” совсем не оказывается безжизненным, а наоборот – самым жизненным: оно сразу возвышает наш ум туда, где наш Бог Небесный; оно отрывает нас сразу от земного; вводит в молитву в самом начале её некий дух чистоты, возвышенности, святости; оно отрывает нас от привязанностей к этому страстному, тленному, временному миру; оно возводит нас на небо, хотя бы мыслью, вниманием, устремленностью туда. И как говорилось в общем обзоре Молитвы Господней – она сразу же отделяет нас от земли своим “мироотреченным” духом. Всё – к Богу, к Небу, где живёт Небесный Отец.

Это слово “небесный” приводит естественно к покаянию: “Какой же я “небесный сын” Истинно Небесного Отца?!”

Как я далёк от Него! И невольно из этого слова “небесный” прокрадывается незаметно, но правильно, дух смиренного сокрушения и покаяния о своей “земляности”… А вслед за ним, пожалуй, может прокрасться и лукавый дух; под видом сокрушения он хитро подставит уныние и малодушие: “Ты так далёк от неба, как небо от земли, и потому бесплодны твои возношения к небу; Бог так высок и далёк от тебя, что тебе и не стоит обращаться к Нему, чтобы не прогневать Его своими грехами”.

Но вот тут на помощь приходит то первое слово, которое произнес Спаситель: “Отче наш!” Отец! Нет, Отец не бросит своих детей. Отец Сам выбежит навстречу к кающемуся детищу… И тогда сердце опять наполняется надеждою, с которой так тепло стучит в него слово “Отец”…

И теперь мне кажется, что слово “Небесный” и “Отец” взаимно восполняют друг друга. Отец – это любовь, нежность, милость, прощение, попечение, надежда, радость… А Небесный – это святость, совершенство, надмирность, премирность, возвышенность Бога над всею тварью… Там – как бы тепло; здесь – прохлада. А если образно считать их, то получится не разнеживающая, не расслабляющая земная горячность, а тепло-прохлаждающая вечная заря. Так и поётся про Спасителя на вечерне – “Свете Тихий” – при свете вечернем. А в древности Бог явился пророку Илии в виде “гласа хлада тонка”, т.е. в веянии тихого ветра (3 Цар. 19, 12).

Итак, слово “Небесный” вносит в Молитву Господню понятие о надмирности Бога и требование чистоты, святости.

Отец Небесный зовёт и меня к Небу с земли к Себе!

Ещё об имени “Отец”

Ум и сердце всё вращаются ещё около “Отца нашего”.

А. Думалось: если бы даже вместо всей молитвы осталось лишь одно слово -“Отец” -и тогда в нём было бы сказано всё прочее: остальные слова и прошения могут включиться в это святое имя. Как? “Отец” (или мать в жизни чаще) всё знает, что нужно нам. Так и сказано в Евангелии: “Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом” (Мф. 6, 32). И ещё прямее: “Знает Отец ваш… прежде прошения вашего” (Мф. 6, 8). И непосредственно за этим Спаситель сказал молитву “Отче наш”. Она кратка. Но в слове “Отец” заключено всё последующее. Так и дети нередко (особенно в младенчестве, когда ещё не умеют лепетать) говорят лишь одно слово -“ма-ма”, а она уже знает, в чём нуждается ребенок… И к Богу обращаться можно с одним словом -“Отче!”… И приходилось обращаться, когда страдает сердце и нет сил ни обещать, ни просить даже. Тогда вырывается это одно надёжное слово – “Отче”… И всё отдаёшь на Его благую и всемогущую силу и любовь…

Часто и в житейском быту мы говорим: “О, Господи!”, “О, Боже!” Помню в Санкт-Петербурге одна старушка споткнулась возле академии, и сразу вырвалось у ней это слово: “Ой, Господи!”

Б. Отец… Значит и любит… И тогда легко просить у Него обо всём.

В. Если Он – Отец, то я и плачу, и надеюсь на Него… И плачу даже именно от того, что Он – Отец и мне… И я изливаю Отцу свою скорбь и беду.

Г. Когда говорю “Отец”, то приходит мысль: не тебе одному, а и всем Отец. И тогда другие становятся ближе. И не судишь их уже строго… А любишь их…

Д. Иногда от этого слова “Отец” глубже сознаёшь свою греховность. Не разберусь даже: почему это? Может быть, стыдно оттого, что огорчаешь Отца Милостивого?..

Е. Отец… Следовательно, могу просить и просить… Как бы ни был плох…

Ж. Отец… А я ленив в молитве и добрых делах: сокрушаешься…

З. В Евангелии сказано: пред концом мира будут “дни отмщения”… следовательно, не одно лишь помилование может быть и для меня, а “отмщение”… Помилуй меня. Отче!

И. Любовь, любовь -как бы не опуститься ещё ниже от такого милосердия ко мне…

К. Помни: Бог непременно всегда и Отец тебе и нам. А то всё забываешь об этом.

Л. Отец… Как я недостоин… Но всё же – прости!

М. Отец… Он и на хороших и на дурных изливает милости… Потому и Отец…

Н. Херувимская… “Как херувимы”: трудно на душе пред Богом… а “Отец” -можно…

О. Отец… Всякий раз “просторно” молиться сердцу… Какая милость Божия, Отчая!

П. Но всё же сказано на литургии перед Молитвой Господней: “И сподоби… Владыко, со дерзновением, неосужденно смети (осмелиться) призывати”. Страшно. Но поют…

Р. Отец… Следовательно, Ты хочешь спасти нас… И можешь. Прошло.. Молю… Как знаешь, -“ими же веси судьбами” (молитва в конце 3-го часа).

С. Отец… Если и не хочу делать святое, хочу грешного. И тогда всё-таки языком или умом повторяю Отцу: не хочу, а спаси… Есть на утренней молитве такие слова: “Но аще хощу, аще не хощу, спаси мя”… Я думаю, что большею частию мы не хотим избавиться от влекущего греха. И следовательно, остаётся просить: не хочу, а спаси. Отче!

Т. Отец… Как это слово приближает Бога…Близок Он к нам…

Мне приходили мысли, что это преславное имя должно предшествовать каждый раз всем прочим прошениям. Всякое обращение остаётся всё время, пока мы беседуем с кем бы то ни было или просим его. Но я обращаю на это внимание потому, что несмотря на всю чрезмерную ценность этого благословенного имени “Отец”, мы забываем его даже после того, как произнесли его с чувством и пониманием. Пока ещё я говорю это слово и задерживаюсь на нём вниманием, я ощущаю радость и благодать “Отечества” Божия ко мне, но как только перехожу к дальнейшим просьбам, то уже погружаюсь в их смысл оторванно от имени “Отец”. Иначе сказать, я опять стою просто пред “Богом”, но уже не “Отцом”. А это совершенно неправильно по существу и может значительно менять дух дальнейших молений. И наоборот, когда я всё время стою в памяти об “Отце” моём и нашем, то это отражается и на тоне моих прошений. Как? Увидим сейчас, при объяснении их. А пока я дерзаю помнить и чувствовать это святое имя в течение всей молитвы неотступно. Пусть “Отец” проходит через всю её.

А это приводит меня к мысли и чувству, что в Молитве Господней это слово и этот дух (Отечества) окажется главенствующим, господствующим. И к тому, что было говорено мною в общем обзоре молитвы (о Боге, надежде, мироотреченности), не только нужно добавить это понятие Отца, но и поставить его даже на первое место по смыслу и духу молитвы… И тогда получится, что основная идея её заключается не просто в слове и бытии “Бог”, но непременно – “Бог – Отец наш”. Это и придаёт тот дух необъятной надежды, какой мы чувствуем во всей молитве. Приведу для ясности некоторые переживания последних дней на литургии.

Вот станет на сердце тяжело от разных воспоминаний… И обращаешься к Отцу… Он знает всё мое прожитое и настоящее… И вижу (по многим признакам) – не оставил меня. И не желает оставить: Он – Отец… И станет снова покойно…

Или вижу свою беспомощность. Сердце впадает в малодушие и уныние. Опять обращаюсь к Нему как к Отцу. И снова надежда возвращается в душу: Он поможет!

И много-много подобных утешительных надежд входит в моё сознание, когда начинаешь вчувствоваться в это чудное слово. Всего после и не вспомнишь.

Прочитал я свои объяснения простой женщине – богомолке. Она слушала с глубоким вниманием. После я спросил её: – Какие впечатления остались в душе твоей? Она сначала стеснялась высказаться, а потом,по просьбе моей, ответила: – Утешительно!

– А не подаёт ли мое объяснение повода к мысли: ну-де Бог милостив – можно и грешить: Он всё простит?

– Не-ет! И сокрушение в душе остаётся. Я весьма порадовался такому восприятию: значит, я не перегнул ни в какую сторону.

Но всё же сам стою и хочу стоять на милости Божией. Бог есть Любовь. Это мне даёт жизнь и поддержку.

Но часто снова забываешь про это. И нужно напоминать себе самому: Бог – Отец.

И это даёт живость в вере, и молитве, и спасении.

Не менее часто забываю – и теперь – слово”наш”, а не мой только. Между тем, всё это неразделимо. Мне пришло в мысль такое сочетание первых трех слов: “Отец” – это говорит о любви Божией к нам; “наш” – говорит о любви людей друг к другу; “небесный” – говорит о том [месте], где эти обе любви соединяются, о единстве всех с Богом и всех людей: не здесь, в этом мире, а там, в ином уже мире…

Там – блаженство и торжество истинной Любви.

Прибавление

Первое прошение: “Да святится имя Твое”1
Святитель Иоанн Златоуст. “Да святится имя Твое”, – говорит в молитве усыновлённый Богу по благодати. Ничего не просить прежде славы Отца Небесного, но всё почитать ниже хвалы Его, – вот молитва, достойная того, кто называет Бога Отцем. Бог имеет собственную славу, исполненную всего величия и никогда не изменяемую. Её созерцая, и серафимы славят Бога, взывая: “Свят, свят, свят” (Ис. 6, 3).

Пусть никто не имеет безрассудной мысли, будто Богу даруется прибавление святыни словами: да святится имя Твое. Он – свят и всесвят и святее всех святых. И серафимы приносят Ему такое песнопение, непрестанно взывая: “Свят, свят, свят Господь Саваоф; исполнь небо и земля славы Твоея” (Ис. 6, 3). Как те, которые приносят хвалы царям и называют царями и самодержцами, не дают им то, чего они не имеют, но славословят то, что имеют, так и мы не сообщаем Богу святости, как бы не бывшей у Него, когда говорим: “Да святится имя Твое”, но прославляем находящуюся у Него, ибо “да святится” здесь сказано вместо “да прославится”.

Святитель Тихон Задонский. “Да святится имя”, т.е. да славится имя Твое, глаголет Златоуст. Сие значит, чтобы мы ничего иного, как только славы Божией не искали. Достойна молитва того, глаголет Златоуст, который Бога Отцем нарицает, ничего не просит прежде славы Божией, но всему предпочитает хвалу Ему. Имя Божие свято и славно есть без нашего прославления, но мы должны стараться, чтобы и в нас оно славилось.

Святитель Феофан Затворник. Вторая мысль в словах “да святится” есть – да благоговейно чтится. Ибо что свято, то окружаем мы всяким почтением, пред тем всегда благоговенствуем, к тому относимся с должным страхом. “Да святится имя Твое” будет то же, что “страх Твой всади в сердца нас, поющих Тя!” И пристойно сему прошению стоять на первом месте, ибо благоговейный страх Божий есть источник духовной мудрости и богоугодной жизни. Кто его имеет, тот имеет и руководителя, и возбудителя, и подкрепителя. Пока он есть, душа бывает полна несокрушимою силою против всякого греха и на всякое добро. Поелику таким образом он есть первое в духовной жизни, то о нём и первая молитва.

Святитель Иоанн Златоуст. “Да святится” значит – да прославится. Т.е. сподоби нас так чисто жить, чтоб чрез нас все Тебя славили, пред всеми являть жизнь столь неукоризненную, чтобы каждый из видящих оную возносил хвалу Владыке. Это есть признак совершенной мудрости.

Святитель Тихон Задонский. Имя Божие прославляется, когда Слово Его чисто проповедуется, и мы по Слову Его житие наше исправляем, якоже глаголет Христос: тако да просветится свет ваш пред человеки, яко да видят ваши добрые дела, и да прославят Отца вашего, Иже есть на небесех. Сего сами мы, без Божией благодати, чинить не можем; того ради просим Небесного Отца, да тое милостиво нам подаст. Отсюда примечается немощь наша, что мы без Бога никакого добра не можем творить, якоже глаголет Христос: без Мене не можете творити ничесоже. Аще просим, дабы святилося и славилося имя Божие, то не должно нам нашему имени славы искать от дел добрых. Кто иначе учит или живёт, как слово Божие научает, тот имени Божия не прославляет. Сего ради, чтобы до того Сам Бог не допустил нас, молимся Ему: “Да святится имя Твое”.

Богу нашему слава всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Второе прошение молитвы Господней: “Да приидет Царствие Твое”

“Да приидет Царствие Твое”. Таково второе прошение.

Как мы видели, прежде всего мы желаем славы для Бога, чтобы Его имя прославлялось. А теперь мы молимся, чтобы Его Царство пришло к нам. Не говорим: “на землю”, чтобы кто не подумают, будто Царствие Божие – это есть благополучное житие на этой земле. Нет, эту мысль сначала же нужно решительно отвергнуть! Такое царство – совсем не Божие, а человеческое, земное. Между тем, некоторые именно так и склонны понимать “Царство Божие” – как земное благоденствие, в какое включается и нравственное состояние общества: любовь, чистота, образованность, мир, экономическое довольство, отсутствие войн, повышение культуры и т.п.; значит, тогда не нужны будут ни суды, ни темницы, никакое иное наказание, потому что не за что будет и наказывать – все будут хороши! Будет царствие Божие на земле! Присоединится к этому и вера в Бога.

Но это – совсем не Царство Божие. Это царство человеческое, земное, только – благополучное и благочестивое. Бог же, при таком понимании, будет лишь средством или устроителем такого блаженного общества, собственно, лишь орудием для нас, для нашей жизни на этой земле. Значит, не Бог является целью нашего стремления, и не Его общение с нами, как это видели мы в первом же призывании Небесного Бога Отца?.. Отсюда уже ясно, что такое царство – не Божие, а наше, человеческое, земное. И так веровали не только безрелигиозные люди, но и некоторые верующие, даже ученые священнослужители… Я знал таких лично. Один из них, например, говорил, что темниц-то не будет, но… публичные библиотеки останутся… Ему, как книжному человеку, они, конечно, были интересны, как иному – “хлеб насущный”. Но такое понимание – никого не удовлетворит: ни искренне верующих, поскольку их вся жизнь сосредоточена в Боге, ни безрелигиозных людей, поскольку им Бог совсем не нужен, они и без Него надеются устроить это благо; и им Бог, вера в Него, даже мешает такому устройству, ибо раздваивает человека и притом смиряет его, тогда как для царства земного нужны люди “новые”: гордые, уверенные, “сильные” – как они думают. Нет, не это, конечно, разумел Господь Иисус Христос, когда повелевал молиться о Царствии Божием…

Не будем дольше останавливаться на этом: ясно для нас, что не об этом просим мы! Есть другое понимание Царства Божия, более близкое к подлинному, но не совсем ясное: Царство Божие именуют многие – Царством Небесным. Собственно, это верно. Но остаётся непонятным: каково же содержание этого понятия – “Небесное”? Правда, оно противополагается “земному” царству – и это хорошо уже. Но нам хочется знать: какое же отношение оно имеет к Богу? Вот эту неясность и нужно вскрыть.

Начну с рассказа.

Я был ректором в семинарии в Твери. Меня пригласили служить в одном приходском храме. Он был всюду расписан. А вверху под куполом изображена была в картинах Молитва Господня. Смотрю я на прошение “Да приидет Царствие Твое” и с радостным удивлением вижу, как сверху, с неба, спускается Дух Святой в виде голубя (как Он явился при крещении Спасителя). Вот – удивился я – как понималось “Царствие Божие”! И как это наши батюшки и домашние живописцы выбрали такие оригиналы для копирования в храме! Другой факт – всецерковного значения. На 2-й неделе Великого поста наша Православная Церковь чтит память св. Григория Паламы, архиепископа Фессалоникийского (г. Солунь). Св. Григорий собственно действовал в XIV веке, следовательно, служба ему вошла в круг Постной Триоди уже поздно. И вот какая тому была причина. На Афоне некоторые подвижники видели особый свет над головами и считали его не земным естественным светом, а – небесным, присносущным, благодатным, божественным. Противником такого воззрения был монах (впоследствии католический епископ) Варлаам Калабрийский. Вот против него за подвижников выступил иночествующий св. Григорий Палама. Чтобы обличить Варлаама, защитники света ссылались на свет, в котором Господь явился во время Преображения на горе Фавор, потому и свет именовался “Фаворским”. После долгих споров и четырех Поместных Соборов, восторжествовало это православное учение.

Собственно здесь поднималось два существенных вопроса христианского учения:

1) о действительном существовании сверхъестественного мира;

2) о способе его познания.

И Церковь отстояла сверхъестественность Фаворского света и действительность его. Но вместе с тем установлено было, что и познание его могло быть не результатом ума, а даровано только – Божиим Откровением, или благодатию. Поэтому св. Григорий Палама именуется в богослужении “проповедником благодати”. Естественно вызывается вопрос: почему Церковь постановила праздновать службу ему во 2-ю неделю Великого поста и как раз в последующее воскресение после “Торжества Православия”? Нужно думать, что это сделано не случайно. За неделю до этого мы прославляем Православие, а теперь утверждаем, в чём оно заключается и каков путь к нему.

Хвала св. Григорию Паламе имеет не частное лишь значение его победы над Варлаамом – это было бы мало достойно для празднования всей Церквью, а содержит, как видим, ответ на существенные вопросы всего Православия. Кончилась (иконопочитанием) борьба со всеми еретиками, и Церковь одолела их. Если всмотреться во все ереси, то можно увидеть, что они грешили двумя ошибками в глубине своей: они стремились к человеческому земному идеалу, сводили христианство к земной цели, позабывая небесное происхождение его, или же, наоборот, неуместно (как евтихианство) отрывали его от человека, лживо уча о “поглощении” во Христе человечества Божеством Его; вторая ошибка состояла в том, что еретики хотели всё “понять” разумом, объяснить натурально, или мнимо-понятно. Между тем, вся наша вера божественна, поскольку всё спасение наше совершается Богом, и для ума непостижимо, поскольку здесь действует в основе всего Благодать Духа Святого, посланного ради искупительного подвига Христа, Сына Божия, пред Отцом Небесным (в Троице). И только ради действительного, непреложного, нераздельного соединения во Христе этих двух естеств – Божества и человечества – и возможно было и искупление, и послание Святого Духа, и вообще спасение человека. Бог соединился с человеком: во Христе – по существу, а с людьми – по благодати. И всё это человеческим умом невозможно ни понять, ни даже поверить этому. Как говорит апостол Павел: Бог явил “преизобильное богатство благодати Своей в благости к нам во Христе Иисусе (или чрез Него); ибо благодатью вы спасены чрез веру, и сие не от вас, Божий дар: не от дел, чтобы никто не хвалился, ибо вы – Его творение, созданы во Христе Иисусе на (для) добрые дела” (Еф. 2, 7-10).

Итак, всё христианство – благодатно! И по содержанию, по существу, и по познанию, по откровению.

Но теперь спрашивается: какое отношение имеют все эти рассуждения к вопросу второго прошения молитвы Господней – о Царствии Божием? Для ответа на это вот мы и должны обратиться к Фаворскому свету, явившемуся во время Преображения Господня.

Перед этим было исповедание Божества Иисуса Христа, а после этого Он открыл ученикам о кресте – как Своем, так и общехристианском (Мф. 16, 21-27). И тотчас после этого Он сказал: “Истинно говорю вам: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти (то есть ещё в этой земной жизни), как уже увидят Сына Человеческого, грядущего в Царствии Своем” (Мф. 16, 28). А у евангелиста Марка сказано: “Увидят Царствие Божие, пришедшее в силе” (Мк. 9, 1). То же и у евангелиста Луки: “Царствие Божие” (Лк. 9, 27).

И тотчас же говорится о Преображении Господнем: и стоящие здесь ученики Пётр, Иаков и Иоанн сподобились узреть это славное событие и услышать глас Отца о Христе: “Сей есть Сын Мой Возлюбленный, Его слушайте” (Лк. 9, 35). Господь явился в “Царствии Своем”, “пришедшем в силе”. И это прославление Его было такое преблаженное, такое прерадостное, что Пётр воззвал к Иисусу: “Равви (Учитель)! хорошо нам здесь быть! Сделаем три кущи (палатки, шалаша): Тебе одну, Моисею одну, и одну Илии!” (Мк. 9, 5). А ведь он только шесть дней тому назад уговаривают Господа не допускать Себя до страданий (см. Мф. 16, 22). Но в ответ услышал от Господа страшный упрёк: “Отойди от Меня, сатана! Ты Мне соблазн!” И потом сказал ученикам, а в лице их и нам, что нужно, неизбежно, необходимо для последователей Христа “взять крест свой”, а воздаяние за это будет тогда, когда “приидет Сын Человеческий во славе Отца Своего с ангелами Своими и тогда воздаст каждому по делам его” (Мф. 16, 23-27). А “некоторые из стоящих здесь”, при Господе, ещё и при жизни Его и своей увидят это блаженное состояние в “Сыне Человеческом, грядущем в Царствии Своем”, – а не в страдании и не убитым, как Он предсказывал им о Себе.

И этот же апостол Пётр, который услышал такой ответ – “сатана” – теперь говорит: “Хорошо нам здесь быть!” И неразумно предлагает построить три шалаша: себя-то и других двух учеников совсем забыл. Ему так радостно и страшно было, что “он не знал, что сказать… потому что они были в страхе” (Мк. 9, 6; Лк. 9, 33). И пусть Пётр говорит от неразумия и страха, но он был восхищен в это время и хотел продлить это блаженное состояние – так оно было необычайно радостно, что он забыл весь остальной мир, все человечество, всех родных, всех людей… Нам это непостижимо, но в душе Петра так было! Вот это и есть обещанное Христом: за крест – Царствие Божие! И хотя оно в Преображении приходило “в силе”, но ещё – не во всей. Так и поет Церковь в праздник: “Якоже (насколько) можаху” ученики Твои “Славу Твою, Христе Боже, видеша”.

Также, если мы обратимся теперь к книге Деяний, то увидим, что там часто упоминается о Царствии Божием как о главной проповеди христианства. Сам Господь Иисус Христос, являясь ученикам по Воскресении, учил их “о Царствии Божием” (Деян. 1, 3). И кончается книга рассказом, что апостол Павел “жил два года на своем иждивении… проповедуя Царствие Божие и уча о Господе Иисусе Христе со всяким дерзновением невозбранно” (Деян. 28, 30-31). И это определение считается главною проповедью Евангелия (Мф. 4, 23; 9, 35; 24, 14; Mp. 1, 14). Цель, к которой мы должны стремиться, есть Царствие Божие (Мф. 25, 34; Лк. 12, 23; 22, 29). Об этом говорят все Евангелия и послания апостолов. В наше время и мы, все христиане, этим живём. Это не требует доказательства текстами, как всем нам известно. Разница лишь в том, что у евангелистов Марка и Луки употребляется слово Царство с прибавлением – “Божие”, тогда как у Матфея прибавляется слово “Небесное”. Это потому, что Евангелия Марка и Луки были направлены к миру не еврейскому, а языческому, для которого слово “Божие” было более приемлемо, а евреям, к которым писал евангелист Матфей, было более привычно слово “Небесное”. Но и у последнего встречаем мы слова “Царствие Божие” или просто – “Царствие” (Мф. 4, 23). И последней целью мира будет то, чтобы “царство мира соделалось Царством Господа нашего и Христа Его, и будет царствовать во веки веков”, – говорит тайнозритель Иоанн Богослов (Апок. II, 15; 22, 5).

Теперь мы подходим к вопросу: что же есть Царствие Божие?

Но прежне всего мы укажем: что не есть Царствие Божие. Вообще мы скажем, что Царствие Божие не есть что либо внешнее, например, какаянибудь, даже самая идеальная, форма государственного или общественного устройства (мир между народами, прекращение войн, болезней, полное всеобщее довольство, культура и т.д.). Все это было бы лишь внешним, материально-душевным земным царством, царством – “от мира сего”, царством человеческим, но – не Царством Божиим.

“Царство Мое, – сказал Сам Основатель его, Господь Иисус Христос, Пилату, – не от мира сего… Царство Мое – не отсюда” (Ин. 18, 36).

Если же Царство Божие – не земное, – что же оно? Это человеку, духовно неопытному, трудно понять, потому что не с чем поставить его в сравнение, в аналогию. Например, сладкая пища, отличное питание и даже мир в душе и радость земная, кажется, могли бы быть аналогией для Царства Божия. Но апостол Павел прямо говорит, что Царство Божие – “не пища и питие”. А что же? “Праведность, и мир, и радость”. Какие? Опять не земные, но “во Святом Духе” (Рим. 14, 17). Это ещё мудрее, и неопытному – непостижимее! И Господь Сам говорит ученикам на Тайной вечере: “Отныне не буду пить от плода сего (лозного) виноградного до того дня, когда буду пить с вами новое вино в Царстве Отца Моего” (Мф. 26, 29).

Здесь обращают наше внимание и “новое вино”, и “в Царстве Отца”. Господь берет сравнение от земли, но прибавляет “новое”, т.е. иное, нежли земное, вино. И притом это будет в “Царстве Отца”. Даже – не Его, Христовом, а в “Царстве Отца”. Это слово – “Отца” – употребляется Господом Иисусом Христом часто (Мф. II, 10; Лк. 12, 23; 1 Кор. 15, 24; 1 Сол. 2, 12). Первое употребляется, как сравнение с веселием от вина (Пс. 103, 15), но совершенно не земное, а “новое”. Второе слово – гораздо непостижимее: почему это Царство называется – Царством Отца? Господь Иисус Христос говорил с учениками как Человек, а все Божественное, Небесное Он относил к Отцу Своему; для евреев это было приемлемее – в противоположность земному. Следовательно, это “Отца Моего” – то же, что “Царство Божие”, не земное, а Божественное, присносущное, сверхъестественное. А таковое всё исходит – от Бога Отца: от Него рождается и Сам Сын и исходит Святой Дух. Тем более – для человека: всё изливается от Него же. Под Богом, конечно, разумевается вся Троица, но прежде всего – Бог Отец: источник, корень Божества и всего бытия. Поэтому Господь Иисус Христос всё, в конце концов, относил к Отцу Своему.

Но и это не уясняет нам содержания понятия “Царства Божия”. Пока мы негативным (отрицательным) путём пришли к тому, что не есть Царство Божие. Царствие Божие, говорит св. Григорий Палама, не создано. Тварь вся создана, есть сотворена, а Царство Божие – не создано, присносущно, как сущее в Боге, как неотъемлемое от Него, как свет и тепло – неотъемлемы от солнца.

Но если мы пожелаем конкретнее понять теперь, что же оно есть, то вот какие мысли приходят мне и какие открыты нам святыми отцами.

А. Прежде всего условимся в мыслях, что это Царство действительно есть, истинно существует. Бог есть. И следовательно, Его Царство с Ним существует. После Страшного суда Господь скажет праведникам: “Приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира” (Мф. 25, 34).

Б. В чём же оно состоит? На этот вопрос мы должны ответить себе, что оно – никак не просто, не скудно, не бледно, как можем мы воображать себе его, живя на земле и не зная его. Наоборот, оно необычайно сложно, так сказать, – чрезвычайно богато, непостижимо разнообразно. И не может быть иначе: если Бог сотворил мир таким разнообразным, то тем более должно быть многообразным Царство Божие.

В. В чём же состоит это многообразие, мы не вполне можем сказать – это нам неизвестно, – но лишь отчасти. Апостол Павел говорит: “Мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем; когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится” (1 Кор. 13, 9-10). Даже про себя самого он сказал: “Теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан” (1 Кор. 13, 12). И про лучших христиан апостол Иоанн говорит: “Возлюбленные! мы теперь дети Божии; но ещё не открылось, что будем. Знаем только, что, когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его (Отца), как Он есть” (1 Ин. 3, 2). Итак, Царство Божие с положительной стороны нам ещё не вполне открыто, мы его вполне не знаем. И не должно нам любопытствовать: что оно есть?

Г. Только нам открыто, что оно – необычайно блаженно! “Блажен, кто вкусит хлеба в Царствии Божием!” – сказал “некто из возлежащих с Ним” (Христом) на пире “у одного из начальников фарисейских” (см. Лк. 14, 1-15). И Господь нисколько не остановил его, но только перевёл на вопрос о том, кто достоин этого пира (см. Лк. 14, 16-24). И это относилось особенно к евреям, но касается и нас всех. “Мы… проповедуем премудрость Божию, тайную, сокровенную, которую предназначил Бог прежде веков к славе нашей… как написано: не видел того глаз, не слышало ухо и не приходило то на сердце человеку, что приготовят Бог любящим Его” (1 Кор. 2, 7, 9; ср. Ис. 64, 4). “А нам Бог открыл это Духом Своим” (1 Кор. 2, 10). Итак, Божие, хотя и превосходит человеческое познание, но Духом Святым оно открывается духовным, облагодатствованным людям.

Что же именно открыто? И можем ли мы, обыкновенные христиане, постигать это? “Отчасти” можем. Иногда и нашей душе ниспосылается переживать такое духовное состояние, что с ним не может сравниться никакое земное счастье. Преподобный Макарий Великий говорит, что в такое время человек ничего бы не хотел, как только сидеть в углу пещеры и утешаться таким духовным наслаждением. Это знакомо отчасти и нам по опыту: тогда всё земное кажется почти несуществующим. Но это лишь начало. А что же нужно бы сказать о высшем состоянии, какого достигнут – и даже достигают – угодники Божии ещё здесь на земле?! Вон апостол Павел пишет о себе (если повторюсь, то – во славу Божий!), хотя будто о ком-то ином: “Знаю человека во Христе, который назад тому четырнадцать лет (в теле ли – не знаю, вне ли тела – не знаю: Бог знает) восхищен был до третьего неба. И знаю о таком человеке (только не знаю – в теле или вне тела: Бог знает), что он был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которые человеку нельзя пересказать” (2 Кор. 12, 2-4). Таково было состояние апостола, что его нельзя было даже “пересказать”, ибо для этого даже не хватало слов на языке человеческом. А оно воистину было! Об этом с несомненностью мы заключаем уже из того, что апостол Павел об этом откровении говорит: “Знаю”, а чего не знает – в теле или не в теле, – говорит, не стыдясь: этого “не знаю” – большее утверждает, а меньшего не понимает!

Подобным образом и преподобный нашего времени о. Серафим Саровский желал узреть обители “в Доме Отца Моего” (Ин. 14, 2) и был сподоблен этого; но когда его спрашивали о них, то он смиренно сказал: если сам батюшка (так и назвал его) апостол Павел не мог “пересказать” того, что он видел, то где же мне, убогому Серафиму, передать это?

Но после он открыл это в беседе своей в лесу с Н.А. Мотовиловым. И я считаю за лучшее сделать краткие выписки оттуда. Вот они.

Прибавление

О цели христианской жизни2
“Это было, – записал Мотовилов, – в четверток. День был пасмурный. Снегу было на четверть на земле, а сверху порошила довольно крупная, густая крупа, когда батюшка отец Серафим начал беседу со мной на ближайшей пажинке своей, возле его ближней пустыньки, против речки Саровки у горы, подходящей близко к самым берегам её.

Поместил он меня на пне только что срубленного им дерева, а сам стал против меня на корточках.

– Господь открыл мне, – сказал великий старец, – что в ребячестве вашем вы усердно желали знать, в чём состоит цель жизни христианской, и у многих великих особ вы о том неоднократно спрашивали.

–…Но никто, – продолжают о. Серафим, – не сказал вам о том определённо. Говорили вам: ходи в церковь, молись Богу, твори заповеди Божии, твори добро – вот тебе и цель христианской жизни… Вот я, убогий Серафим, растолкую вам теперь, в чём действительно эта цель состоит.

Молитва, пост, бдение и всякие другие дела христианские, сколько они ни хороши сами по себе, однако не в делании только их состоит цель нашей христианской жизни, хотя они и служат необходимыми средствами для достижения её.

Истинная же цель жизни нашей христианской состоит в стяжании Духа Святаго Божия.

…Для этого надо начать здесь правою верою в Господа нашего Иисуса Христа Сына Божия, пришедшаго в мир грешныя спасти, и приобретением себе благодати Духа Святаго, вводящего в сердца наши Царствие Божие и прокладывающего нам дорогу к приобретению блаженства жизни будущаго века…

– Так-то, ваше боголюбие. Так и в стяжании этого-то Духа Божия и состоит истинная цель нашей жизни христианской, а молитва, бдение, пост и милостыня и всякия ради Христа делаемыя добродетели суть средства к стяжанию Духа Божия.

– Как же стяжание? – спросил я батюшку Серафима. – Я что-то этого не понимаю.

– Стяжание всё равно что приобретение, – отвечают мне он. -Ведь вы разумеете, что значит стяжание денег. Так все равно и стяжание Духа Божия. Ведь вы, ваше боголюбие, понимаете, что такое в мирском смысле стяжание? Цель жизни мирской обыкновенных людей есть стяжание или наживание денег, а у дворян сверх того – получение почестей, отличий и других наград за государственные заслуги. Стяжание Духа Божия есть тоже капитал, но только благодатный и вечный… Бог Слово, Господь наш, Богочеловек Иисус Христос уподобляет жизнь нашу торжищу… Земные товары – это добродетели, делаемые Христа ради и доставляющие нам благодать Всесвятаго Духа…

– Батюшка, – сказал я, – вот вы всё изволите говорить о стяжании благодати Духа Святаго как о цели христианской жизни: но как же и где я могу её видеть? Добрые дела видны, а разве Дух Святый может быть виден? Как же я буду знать, со мной Он или нет?

– Мы в настоящее время, – так отвечал старец, – по нашей почти всеобщей холодности к святой вере в Господа нашего Иисуса Христа и по невнимательности нашей к действию Его Божественного о нас Промысла и общению человека с Богом, до того дошли, что, можно сказать, почти вовсе удалились от истинно христианской жизни. Нам теперь кажутся странными слова Священнаго Писания, когда Дух Божий устами Моисея говорит: “И виде Адам Господа ходящаго в рай”, или когда читаем у апостола Павла: “Идохом во Ахаию, и Дух Божий не иде с нами, обратихомся в Македонию, и Дух Божий иде с нами”.

…Вспомните Преображение Господне на горе Фаворе. Великий свет объял Его и “быша ризы Его блещущия, яко снег, и ученики Его от страха падоша ниц”… И таким образом благодать Всесвятаго Духа Божия является в неизреченном свете для всех, которым Бог является действие ея.

– Каким же образом, – спросил я батюшку о. Серафима, -узнать мне, что я нахожусь в благодати Духа Святаго?

– Это, ваше боголюбие, очень просто, – отвечал он мне, -потому-то и Господь говорит: “Вся проста суть обретающим разум…” И апостолы всегда видели, пребывает ли Дух Божий в них или нет. Этим и объясняется, почему они и на Апостольском Соборе решили: “Изволися Духу Святому и нам”. И только на этих основах и предлагавши свои послания, как истину непреложную, на пользу всем верным, – так святые апостолы ощутительно сознававши в себе присутствие Духа Божия.

Я отвечал:

– Всё-таки я не понимаю, почему я могу быть твёрдо уверенным, что я – в Духе Божием. Как мне самому в себе распознать истинное Его явление?

Батюшка о. Серафим отвечал:

– Я уже, ваше боголюбие, сказывал вам, что это очень просто, и подробно рассказал вам, как люди бывают в Духе Божием и как должно разуметь Его явление в нас… Что же вам, батюшка, надобно?

– Надобно, – сказал я, – чтобы понял я это хорошенько.

Тогда о. Серафим взял меня весьма крепко за плечи и сказал мне:

– Мы оба теперь, батюшка, в Духе Божием с тобой! Что же ты не смотришь на меня?

Я отвечал:

– Не могу, батюшка, смотреть, потому что из глаз ваших молнии сыпятся. Лицо ваше сделалось светлее солнца, и у меня глаза ломит от боли…

Отец Серафим сказал:

– Не устрашайтесь, ваше боголюбие, и вы теперь также стали светлы, как и я сам. Вы сами теперь в полноте Духа Божия, иначе вам нельзя было бы меня таким видеть.

И преклонив ко мне свою голову, он тихонько на ухо сказал мне:

– Благодарите же Господа Бога за неизреченную к вам милость Его. Вы видели, что я не перекрестился даже, а только в сердце моём, мысленно, помолился Господу Богу и внутри себя сказал: “Господи, удостой его ясно и телесными глазами видеть то сошествие Духа Твоего, которым Ты удостаиваешь рабов Твоих, когда благоволишь являться во свете великолепной славы Твоей. И вот, батюшка, Господь и исполнил мгновенно смиренную просьбу убогого Серафима… Как же нам не благодарить Его за этот неизреченный дар нам обоим? Этак, батюшка, не всегда и великим пустынникам являет Господь Бог милость Свою. Это благодать Божия благоволила утешить сокрушенное сердце ваше, как мать чадолюбивая, по предстательству Самой Матери Божией… Что ж, батюшка, не смотрите мне в глаза? Смотрите просто, не убойтесь: Господь с нами.

Я взглянул после этих слов в лицо его и напал на меня ещё больший благоговейный ужас. Представьте себе в середине солнца, в самой блистательной яркости его полуденных лучей, лицо человека с вами разговаривающего. Вы видите движение уст его, меняющееся выражение его глаз, слышите его голос, чувствуете, что кто-то вас руками держит за плечи, но не только рук этих не видите, ни самих себя, ни фигуры его, а только один свет ослепительный, простирающийся далеко, на несколько сажень кругом, и озаряющий ярким блеском своим и снежную пелену, покрывающую поляну, и снежную крупу, осыпающую сверху и меня, и великаго старца. Возможно ли представить себе то положение, в котором я находился тогда?..

– Что же чувствуете вы? – спросил меня о. Серафим.

– Необыкновенно хорошо, – сказал я.

– Да как же хорошо? Что именно?

Я отвечал:

– Чувствую я такую тишину и мир в душе моей, что никакими словами выразить не могу.

– Это, ваше боголюбие, – сказал батюшка о. Серафим, – тот мир, про который Господь сказал ученикам Своим: “Мир Мой даю вам, не яко же мир дает, Аз даю вам”, – мир, по слову апостольскому, “всяк ум преимущий”. Таким его называет апостол, потому что нельзя выразить никаким словом того благосостояния душевного, которое он производит в тех людях, в сердца которых его внедряет Господь Бог. Христос Спаситель называет его миром от щедрот Его собственных, а не от мира, ибо никакое временное благополучие земное не может дать его сердцу человеческому: он свыше даруется от Самого Господа Бога, почему и называется миром Божиим… Что же ещё чувствуете вы? – спросил меня о. Серафим.

– Необыкновенную сладость, -отвечал я.

И он продолжал:

– Это – та сладость, про которую говорится в Священном Писании: “От тука Дому Твоего упиются и потоком сладости Твоея напоиши я (их)”.

Вот эта-то теперь сладость преисполняет сердца наши… От этой-то сладости наши сердца как будто тают, и мы оба исполнены такого блаженства, какое никаким языком выражено быть не может… Что же ещё чувствуете?

– Необыкновенную радость во всём моём сердце.

И батюшка о. Серафим продолжал:

– Когда Дух Божий снисходит к человеку и осеняет его полнотою Своего наития, тогда душа человеческая преисполняется неизреченною радостию, ибо Дух Божий радосто творит всё, к чему бы Он ни прикоснулся… Но как бы ни была утешительна радость эта, которую вы теперь чувствуете в сердце своём, всё-таки она ничтожна в сравнении с тою, про которую Сам Господь устами Своего апостола сказал, что “радости той ни око не виде, ни ухо не слыша, ни на сердце человеку не взыдоша благая, яже уготова Бог любящим Его”. Предзадатки этой радости даются нам теперь, и если от них так сладко, хорошо и весело в душах наших, то что сказать о той радости, которая уготована нам там, на небесах, плачущим здесь, на земле?.. Что же вы ещё чувствуете, ваше боголюбие?

Я отвечают: – Теплоту необыкновенную.

–Как, батюшка, теплоту? Да ведь мы в лесу сидим! Теперь зима на дворе, и под ногами снег, и на нас более вершка снегу, и сверху крупа падает… Какая же может быть тут теплота?

Я отвечал:

– А такая, какая бывает в бане, когда поддадут на каменку, и когда из ней пар столбом валит.

– И запах, – спросил он меня, – такой же как из бани?

– Нет, – отвечал я, – на земле нет ничего подобного этому благоуханию. Когда, ещё при жизни матушки моей, я любил танцевать и ездил на балы и танцевальные вечера, то матушка моя спрыснет меня, бывало, духами, которые покупала в лучших магазинах Казани, но и те духи не издают такого благоухания.

И батюшка о. Серафим, приятно улыбнувшись, сказал:

– И сам я, батюшка, знаю это точно, как и вы, да нарочно спрашиваю у вас: так ли вы это чувствуете. Сущая правда, ваше боголюбие: никакая приятность земного благоухания не может быть сравнена с тем благоуханием, которое мы теперь ощущаем, потому что нас теперь окружает благоухание Святаго Духа Божия. Что же земное может быть подобно ему? Заметьте же, ваше боголюбие, ведь вы сказали мне, что кругом нас тепло, как в бане, а посмотрите-ка, ведь ни на вас, ни на мне снег не тает и под нами также. Стало быть, теплота эта не в воздухе, а в нас самих. Она-то и есть именно та самая теплота, про которую Дух Святый словами молитвы заставляет нас вопить ко Господу – “теплотою Духа Святаго согрей мя!” Ею-то согреваемые пустынники и пустынницы не боялись зимняго мраза, будучи одеваемы, как в теплыя шубы, в благодатную одежду, от Святаго Духа истканную. Так ведь должно быть на самом деле, т.к. благодать Божия должна обитать внутри нас, в сердце нашем, ибо Господь сказал: “Царствие Божие внутрь вас есть”. Под Царствием же Божиим Господь разумеют благодать Святаго Духа.

Вот это-то Царствие Божие теперь внутри нас и находится, а благодать Духа Святаго и отвне осиявает и согревает нас и, преисполняя многоразличным благоуханием окружающий нас воздух, услаждает наши чувства пренебесным услаждением, напояя сердца наши радостию неизглаголанною… Про это-то состояние именно и сказал Господь: “Суть неwии от зде стоящих (12 учеников Христовых: лишь они одни были с Господом), иже не имут вкусити смерти, дондеже видят Царствие Божие, пришедшее в силе”.

Вот, батюшка, ваше боголюбие, какой неизреченной радости сподобил нас теперь Господь Бог! Вот что значит быть в полноте Духа Святаго, про которую св. Макарий Египетский пишет: “Я был в полноте Духа Святаго…” Этою-то полнотою Духа Святаго и нас, убогих, преисполнил теперь Господь. Ну, уж теперь нечего более, кажется, спрашивать, ваше боголюбие, каким образом бывают люди в благодати Духа Святаго. Будете ли помнить теперешнее явление неизреченной милости Божией, посетившей нас?

– Не знаю, батюшка, – сказал я, – удостоит ли меня Господь навсегда запомнить так живо и явственно, как теперь чувствую милость Божию.

– А я мню, – ответил мне о. Серафим, – что Господь поможет вам навсегда удержать это в памяти вашей: благость Его не преклонилась бы так мгновенно к смиренному молению моему и не предварила бы так скоро послушать убогого Серафима, тем более что и не для вас одних дано вам разуметь это, а – через вас – для целого мира, чтобы вы, сами утвердившись в деле Божием, и другим могли быть полезными”.

На этом мы и окончим выписки из “Откровения о цели христианской жизни” преподобного Серафима Саровского.

Как видим отсюда, Царствие Божие, или Благодать Духа Святого, одно и то же. И можно сказать теперь, что Царствие Божие – есть Благодатное Царство (а не земное). Об этом Царстве мы и молимся во втором прошении Молитвы Господней. Воистину, оно есть “не от мира сего”, а от Бога. Но хотя Царство Божие, по существу своему, “не от мира сего”, однако все мы живём в сем земном царстве. И все дни нашей жизни мы должны посвящать исканию благодатного Царства. Это выяснено преподобным Серафимом в его чудной беседе о цели христианской жизни: всё земное есть лишь средство для основной христианской цели. Потому мы обязаны упражнять все свои силы для исполнения не только личных подвигов (молитвы, постов, милостыни и пр.), но и для исполнения обязанностей государственных, общественных, семейных и т.д., как говорит апостол Павел: “Едите ли, пьете ли, или иное что делаете, все делайте во славу Божию” (1 Кор. 10, 31); все мы должны обращать в стяжание благодати Духа Святого, в возрастание во Христе, в приобретение Царства Божия, в приготовление к Царству Божию, к Царству Небесному. Но оно – как мы видели -начинается ещё здесь.

Второе прошение: “Да приидет…” (продолжение)

Теперь нужно нам остановиться на словах: “Да приидет”.

В Молитве Господней Царство Божие представляется не пришедшим уже, а желательным, просимым, будущим. Что это значит? [Значит ли это, что оно] не пришло ещё ко мне лично [или] не явилось вообще в мир, и мы молимся, чтобы Царствие Божие пришло теперь к людям?

Это не относится к пришествию в мир и Самого Господа Иисуса Христа. “…” Сам Он, вслед за Иоанном Крестителем, говорил лишь: “Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное” (Мф. 3, 2; 4, 17), а не пришло уже. И у евангелиста Марка говорится: “Пришел Иисус в Галилею, проповедуя Евангелие Царствия Божия и говоря, что исполнилось время и приблизилось Царствие Божие: покайтесь и веруйте в Евангелие” (Мк. 1, 14—15). То же и у евангелиста Луки (Лк. 10, 9—II).

Что же означает это слово “приблизилось”? Следовательно, оно ещё не пришло, не наступило ещё, -даже и с пришествием Господа Иисуса Христа. Даже и по Воскресении Своём Он ещё, в продолжение 40 дней являясь ученикам, говорил им “о Царствии Божием”. И ученики ещё не могли отрешиться от земных, общежитейских воззрений и спрашивали Господа: “Не в сие ли время, Господи, восстановляешь Ты царство Израилю?” (Деян. 1, 6). В ответ на это Он сказал им ясно: “Вы примете силу, когда найдет на вас Дух Святый” (Деян. 1, 8). И это произошло в день Пятидесятницы, когда на них сошел Дух Святой в виде огненных языков, и они “начали говорить на иных языках” (Деян. 2, 3—4). О Нём Господь предсказывал и раньше, в праздник кущей (Ин. 7, 2), говоря: “Кто жаждет, иди ко Мне и пей. Кто верует в Меня, у того, как сказано в Писании, из чрева потекут реки воды живой (см. Ис. 12, 3; Поил. 3, 18). Сие сказал Он о Духе, Которого имели принять верующие в Него: ибо еще не было на них Духа Святаго, потому что Иисус еще не был прославлен” (Ин. 7, 37—39).

Святитель Иоанн Златоуст называет славою крест. И даже объясняет это: “Мы были врагами и грешниками, были лишены дара Божия и стали ненавистными Богу, а благодать есть свидетельство примирения, и дар подается не врагам и лицам ненавистным, но – друзьям и людям благоугодившим. Поэтому надлежало прежде принестись за нас Жертве, разрушиться вражде во плоти, и нам соделаться друзьями Божиими, и тогда уже получить этот дар” (т. 8, с. 336).

Итак ясно: Царство Божие, Дух Святой, благодать Божия ещё не были при жизни Господа Иисуса Христа, они только “приблизились” тогда. А пришли к людям – после “Жертвы” за нас на кресте Господа Иисуса Христа, примирившего этим нас с Богом (Рим. 5, 10; 2 Кор. 5, 18—20; Еф. 2, 16; Кол. 1, 20). И потому Христос Господь пророчески праотцем Иаковом наименован “Примирителем” (Быт. 49, 10).

Но в этом прошении [Молитвы Господней] можно видеть не только общее, для всех, пришествие Святого Духа, или Царствия Божия, но и отдельное, на каждого человека, снисхождение Его. Это и происходит теперь в таинстве крещения, которым мы отрекаемся от царства диавола, и – по вере во Христа и благодатию Святого Духа – входим в Царство Пресвятой Троицы, во имя Которой и крещаемся: “Во имя Отца и Сына и Святаго Духа”.

Потом, когда согрешаем, возвращаем благодать Духа, через покаяние, которое именуется “вторым крещением”.

Таково пришествие Царствия Божия в нас, в каждого из нас – в крещении. Но так как Царствие Божие очень многообразно, как выше говорилось нами, то можно нам просить в этом прошении высших ступеней его, как это мы видели в чудной беседе о. Серафима с Мотовиловым.

И это ведомо нам даже по близким примерам. Я сообщу здесь о двух случаях нашего недавнего прошлого. Первый – о. иеросхимонах Иосиф, оптинский старец, скончавшийся 9 мая 1911 года. Замечательный угодник Божий. Вот что говорится о нём.

Одна преданная старцу особа, жившая вблизи пустыни, поддалась помыслу, что ей вовсе не к чему жить около о. Иосифа. И пошла к нему в последний раз, чтобы проститься. И только что она хотела сказать ему об этом, как поразилась видом старца: “Из его глаз лились потоки лучей”. Она остолбенела. И осталась. (Житие, с. 95).

Другой случай был сообщен протоиереем о. Павлом Левашевым, которого и я знал лично.

“В 1907 году, – пишет он, – я первый раз посетил Оптину пустынь, как-то случайно, ибо к этому не готовился. Кое-что слыхал раньше о старцах, но никогда их не видел…” Утром он направился в “хибарку” к о. Иосифу. Там был только один посетитель, чиновник из Петербурга. “В скором времени пришел келейник старца и пригласил чиновника к батюшке, сказав мне: “Он давно ждёт”. Чиновник побыл минуты три и возвратился. Я увидел: от головы его отлетали клочки необыкновенного света, а он, взволнованный, со слезами на глазах, рассказал мне: утром из скита выносили чудотворный образ Калужской Божией Матери, батюшка выходил из хибарки и молился. Тогда он (чиновник) и другие видели лучи света, которые расходились во все стороны от него, молящегося”.

Потом пошёл к старцу и о.Павел. “Мы поздоровались; чрез мгновение я увидел необыкновенный свет вокруг его головы, четверти на полторы высотою, а также – широкий луч света, падающий на него сверху, – как бы потолок кельи раздвинулся… Лицо старца сделайтесь благодатным, и он улыбался. Ничего подобного я не ожидал, а потому так был поражён, что решительно забыл все вопросы. Попросил исповедоваться: “Батюшка! Я – великий грешник!” Свет исчез… Потом заблистал, но теперь в несколько раз ярче и сильнее. Исповедать меня отказался, по болезни своей… Я не мог оторваться от столь чудного видения. И раз 10 прощался с батюшкой, и всё смотрел на его благодатный лик, озаренный ангельской улыбкой и этим неземным светом, с которым я так и оставил его. Свет, который я видел над старцем, не имеет сходства ни с каким из земных светов. После сего видения я чувствовал себя несказанно радостно…

Всё вышесказанное передаю как чистую истину, нет здесь и тени преувеличения или выдумки, что свидетельствую именем Божиим и своей иерейской совестью” (Житие, с. 148—152).

Последний старец перед переворотом был о.Нектарий. Я имел счастье быть у него. Он произвел на меня прекрасное впечатление. Между прочим, по его повелению один художник – академик -рисовал икону Преображения Господня. И увидев на рисунке тени, [старец] сказал ему: “При Фаворском свете теней не бывает”. Следовательно, ему это было известно по опыту! Никому иному такая мысль не пришла бы и в голову! О святости его и других чудесах и говорить не стоит. И на Фаворе сподобились видеть Господа “во Царствии” только три лучших ученика: Пётр, Иаков и Иоанн.

Но – повторяю – в каждом крещенном человеке пребывает Дух Святой, или царствует Бог, пока “не рассечет его” (Мф. 24, 51), т.е., по толкованию св.Василия Великого, не отделит от человека благодать Божию “и не подвергнет одной участи с лицемерами; там будет плач и скрежет зубов”, – т.е. мучение без благодати Божией. Или, как сказано у евангелиста Луки: “Рассечет его и подвергнет его одной участи с неверными” (Лк. 12, 46). Это уже совершилось над бесами. В нас Царствие Божие пребывает ещё в более низших ступенях. Именно. Если есть в нас хоть вера в Бога и во Христа Господа (1 Кор. 12, 3), ибо и она – от Духа Святого; если мы видим свои грехи, что тоже есть дар Божий, о чём мы молимся Великим постом в молитве св.Ефрема Сирина: “Господи… даруй ми зрети моя прегрешения… и не осуждати брата моего”; и это значит – дар Божий, коли мы просим и о нём – “даруй”, и исповедание своих грехов, в коем нам подаётся благодать прощения…

Здесь я остановлюсь на одной молитве, которая читается перед разрешительной молитвой кающемуся. В ней говорится: “Господи Боже спасения рабов Твоих”, прости грех кающегося; а далее: “Примири и соедини его святой Твоей Церкви о Христе Иисусе Господе нашем”. Следовательно, грехи наши разделяют нас от Церкви Божией, а прощение грехов снова “примиряет и соединяет нас с нею”. И притом прибавляется, что и это делается ради Христа (“о Христе”): Он снова причисляет нас к Своей Церкви, к Своему Телу. Значит, грешник своими грехами заставляет Главу Церкви, Иисуса Христа, изметать, исключать себя из Церкви. Страшно и подумать даже!.. И думаем ли мы об этом?.. Кажется, нет!.. Но зато нас утешает то, что исповедью и прощением грехов Христос – или Бог (Отец) ради Христа – снова примиряет и воссоединяет нас с Церковью. А Церковь есть благодатное общество, или Тело Христово, в коей все – от Духа Святого. Церковь есть Царствие Божие, имеющая две части: земную и небесную, которые разлагаются (разделяются) лишь по жизни и по степени совершенства, но по существу – одна и та же Церковь. Потому и в наших храмах пишутся изображения святых во главе с Господом Иисусом Христом и Божией Матерью. Но пойдём далее.

Вот – Святое Причащение есть тоже явление Царства Божия, если мы достойно причащаемся. Оно проявляется или в восторге (как у о.Иоанна Кронштадтского), или в радости (как у многих), или в мире (и за это должны мы благодарить Бога), или в покаянии и слезах (как говорится в молитвах по Причащении), что для нас наиболее полезно и соответствует немощам нашим. Потому об этом я и выпишу сюда: “Пресвятая Владычице Богородице… даждь ми умиление и сокрушение в сердце моем, и смирение в мыслех моих, и воззвание в пленении (освобождения от наития) помышлений моих… и подаждь ми слезы покаяния и исповедания” (5-я молитва). В 3-й молитве мы просим: “Всего мя спригвозди страху Твоему”. А о мире, покое (1-я молитва), радости, здравии и веселии (4-я молитва) – лучше умолчим… Но вот чего мы все ожидаем и надеемся: “В страшное же и второе пришествие Твое сподоби меня грешнаго стати одесную славы Твоея”, войти в Царство Твое Благословенное (Мф. 25, 34)… Поэтому христиане спешат причаститься перед смертью, и священники должны всячески удовлетворять желание умирающих. И тот иерей, по вине которого сии остаются непричащенными, “смертне согрешает” и подлежит строгому осуждению. Но если это не зависит от священника, то вина с него снимается; и то лучше исповедаться у духовника. Желание же умирающего причаститься, говорит преподобный Серафим Саровский, вменится Господом за самое причащение.

Ещё и страдание – тоже есть дар Божий, как говорит апостол Павел из римской тюрьмы: “Вам дано ради Христа не только веровать в Него, но и страдать за Него” (Флп. 1, 29). “Если злословят вас за имя Христово, то вы – блаженны, – говорит апостол Пётр, – ибо Дух Славы, Дух Божий почивает на вас”. (1 Петр. 4, 14); где Дух, там – Царствие Божие.

Бедность, принимаемая ради Христа, тоже ведет к Царствию Божию… Вспомним рабов древних, которых апостол зовёт к повиновению господам, как рабов Христовых, [призывая их] служить “с усердием, как Господу, а не как человекам, зная, что каждый получит от Господа по мере добра, которое он сделают, – раб ли, или свободный” (Еф. 6, 5—8); “дабы они во всем были украшением учению Спасителя нашего, Бога” (Тит. 2, 10). Прекрасное слово – “украшение” христианства, Церкви Божией… И это воистину так и есть. И мученики за Христа и являются таким украшением Церкви; и потому в антиминсы всегда влагаются, как драгоценные камни, частицы мощей их. Так Церковь, как Невеста Христова, украшается мощами святых, даже одеждами их, облагодатствованных Духом Святым.

Не будем уже много говорить о [таких] небесных дарах из Царства Божия, как цветы из рая, плоды из райских садов, о многократных видениях из Царства Божия, – о чём часто повествуется в житиях святых. Расскажу в заключение, лишь один случай, о котором я слышал недели две тому назад.

Одна семья находилась в крайнем положении краха: имущество их должно было пойти с торгов. Хозяин даже думают о самоубийстве. А внука дедушка (по матери) просил у родителей отдать ему для усыновления и воспитания. Мать легла отдохнуть на кровать… Вдруг она слышит, как кто-то вошёл в столовую. Она встала и вдруг видит, как там стоит давно умершая знакомая им старушка Прасковья Дмитриевна Левашова. Не успев ещё как следует одуматься, хозяйка мгновенно спросила: – Прасковья Дмитриевна! Это – вы? Но та не ответила ей на вопрос, и только сказала:

– Вы упали духом! Мы (так и сказано было) не можем допустить, чтобы Симочка (мужа старушки, рассказывающей мне об откровении, звали Семеном Николаевичем, а сокращенно Симочкой) оказался в такой беде. Немедленно пусть он едет в Санкт-Петербург к моему (сыну) Николаю и от моего имени скажет ему, чтобы он устроил всё. А сына своего никому не отдавайте.

– И она растаяла, – так закончила рассказчица о своем видении.

С.Н., узнав о таком откровении, нимало не усомнившись, немедленно уехал в Санкт-Петербург к Н. Левашову. И дела после этого отлично устроились.

И таких фактов знаем много из житий святых. Вообще жизнь земного мира и Царства Небесного связана между собой гораздо теснее, чем об этом думаем.

Но напомню об апостоле Петре. Ирод хотел убить и его. Посадили его в темницу; он спал в ней между двумя воинами, закованный двумя цепями, и у дверей ещё была стража. И ночью явился ему ангел, “толкнул Петра в бок”, велел ему опоясаться и обуться. А потом повел его из темницы. “Цепи упали с рук его. Он думал, что видит видение. Ворота сами собою отворились”. Потом ангел исчез. И тут “Петр, придя в себя, сказал: теперь я вижу воистину, что (Бог) Господь послал ангела Своего и избавил меня из руки Ирода”. Потом, “осмотревшись, пришел” к дому Марии, матери евангелиста Марка, и “постучался у ворот”. Прислужница по имени Рода не ждала это и, испугавшись, побежала обратно в дом и объявила, “что Петр стоит у ворот”. – “В своем ли ты уме?” -сказали. Петр же стучал. Потом уж впустили его (Деян. 12, 1—16). И множество таких случаев…

Третье прошение: “Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли”

Первые два прошения относились, как мы видели, к Богу, к Царствию Божию, а теперь мы переходим к самим себе. А так как вся молитва небесная направлена к людям, живущим на земле, а не к святым, не к ангелам, не к умершим уже, – то можно сказать, что дальнейшие прошения Молитвы Господней будут относиться к земле, то есть к нам, живущим на ней.

И прежде, чем разъяснять их, обратим внимание на то, как мало нами говорится и просится о Боге, о Божественном, о Небесном: всего два прошения, а после – четыре или даже пять прошений -относятся к земной нашей жизни. Отчего это?

Прежде всего потому, что о Боге, вообще о Божественном, мы, обычные люди, очень мало знаем: это для нас высоко; дай Бог, чтобы хоть в будущей жизни открылось нам это. Ныне, говорит сам апостол Павел, вознесенный до “третьего неба”, не мог передать на языке человеческом того, что слышал и видел в Царствии Божием, или в раю; “третье небо” есть нечто небесное, совершенно сверхъестественное, иное, другое: здесь мы видим, говорит он, “яко зерцалом”, а тогда узрим “лицем к лицу”, т.е. опытно. И что там будет – ни око человеческое не видело, ни ухо не слышало, ни на сердце человеческое не приходило, что Бог уготовал любящим Его (1 Кор. 2, 9). А если это нашему уму человеческому непостижимо, то нужно ли и можно ли говорить о том много?

Это Небесное Божие Царство несомненно придёт: каждому умершему, отчасти, а всем праведным, в особенности, и беспокоиться о том нет надобности, лишь бы нам жить здесь так, чтобы удостоиться блаженной жизни на небе в будущем веке.

Поэтому, после краткого моления о Боге, о Царстве Божием Небесном, Господь обращает нас к земле, которою мы – увы, так много! – дорожим. А ведь она [земная жизнь] так коротка посравнению с бесконечною вечностью!

О чём же Господь в следующих прошениях призывает нас молиться на этой земле? О здоровье ли? О богатстве ли? О благополучии ли? О многолетии ли? Можно сказать: отчасти – да, и то немного, как увидим в четвёртом прошении, но более заповедует молиться Господь не об этом. Но и на земле ответ даётся Божественный, именно: не думай сам, а положись на волю Божию! Он лучше нас знает, что нам на земле нужно, что полезно, что спасительно, что богоугодно, что ведёт нас к Царству Небесному; а мы не знаем, лишь мечтаем, думаем. И притом думаем об этом умом земным, падшим, искажённым, следовательно, неверно. Как же быть нам?

Нужно просить Бога! Молиться Ему, чтобы Он Сам руководил и земной нашей жизнью, как руководит и небесной, – ангелами, святыми и вообще всем на небе, в мире нами невидимом. И, конечно, Он всё хочет направить к блаженному ЦарствиюБожию, к небу. А потому лучше нам предаться Его премудрости, Его воле, которой всё подчиняется на небе в совершенстве, в полноте, всё находится во всецелом послушании. Там на небе, как в Пресвятой Троице, единый общий разум, единая воля, как и в ангелах, и святых, та же самая Божия воля; и не может быть иначе: если бы кто-нибудь помыслил или захотел чего-либо иного, чем Бог – тотчас же он духом отделился бы от Бога и должен был отпасть от Него, как это было с диаволом.

Так случилось и с нашими прародителями: они возымели свою волю, свое желание, послушались лукавого советника-клеветника, сатану, вкусили запрещенного древа “познания”, различия между “добром и злом”, затем были тотчас же удалены Богом из рая, что и именуется “клятвою”, “проклятием”(анафема -с греческого языка – значит отложение, отделение, отлучение). Да им и самим уже невозможно было оставаться с Богом: им было тяжело это. Поэтому и говорится в Библии, что когда Господь хотел появиться Адаму, тот стал скрываться и прятаться от лица Божия, так что Господу нужно было “спрашивать”, искать его: “Адам! где ты?”. Но если бы он покаялся – т.е. опять признал верховенство Божие, а не диаволово, -то Господь, конечно, принял бы его. Но он начал ссылаться на жену Еву, а Ева – на змия-диавола. Тогда, видя Адамову испорченность, нераскаянность, Господь удалил его от общения с Собою, или “изгнал его из рая”, т.е. не сам Адам ушёл, а Бог достойно, по правде и даже по любви к нему, удалил его из рая… По любви – потому что непокаявшемуся Адаму трудно, даже не под силу было бы оставаться с любящим Богом. А по правде – потому что Адам предпочёл Великому Богу – врага, диавола и должен был быть удалён от Него. Здесь и любовь и правда Божия объединились: любовь была праведная, а правда – любящая, Божия…

У людей обычно так не бывает, а у Бога так есть всегда. Да иначе и быть не могло: если была бы любовь без правды, то это могло казаться для испорченной души Адама попустительством, слабостью, и повлекло бы к дальнейшему злу в нем, Бог таким образом оказался бы причиной большего зла. А если бы Господь поступил лишь по правде, то это показалось бы гневом Сильного на немощного Адама и могло ожесточить его. Поэтому, изгоняя его из рая. Господь обещал прародителям “Семя” – Искупителя, Который поразит диавола “во главу”, т.е. всецело: ударить змею в главу – значит уничтожить силу её, или умертвить.

Но диаволу, при низвержении его, не дано было такой надежды: Сам Господь Иисус Христос сказал страшные слова: “Я видел сатану, спадшего с неба, как молния” (Лк. 10, 18). И это сказано было Им без сожаления, властно, холодно. Почему? Потому что изгнанный Адам всё же, хоть оправдывался, но тем самым и сознавал свою вину, т.е. проявил этим некое покаяние, которое давало надежду и на лучшее. А диавол, говоривший через змия, ничего подобного не показал, даже и вообще ничего не говорил; и Бог с ним ничего не проговорил, ибо знал его полную нераскаянность… Страшно это сказать! Непостижимо это нам вполне! Итолько по аналогии с упорством злых людей можно несколько догадываться о непокаянности врага. Но, хотя это и не вполне постижимо, однако же несомненно: ибо эти слова сказала Сама Любовь, распявшаяся за нас, Сын Божий! Это история падения всем нам известная, воспоминается здесь потому, что она тесно связана с Молитвой Господней: “Да будет воля Твоя”!

Падение совершилось прежде в диаволе, а он потом соблазнил на это же и прародителей.

Падение же состояло в непослушании человека Богу – воле Божией, и в самоволии его, в самости, хотя и по соблазну от врага, который согрешил первый.

Сознавая, что корень падения в самоволии нашем, мы и просим теперь Бога, чтобы творилась не наша дурная воля, человеческая, земная, а Божия воля, небесная, разумная, совершенная, благая, святая. Поэтому Господь Иисус Христос, когда книжник назвал Его “Учителем Благим”, считая Его обычным человеком, сказал ему: “Зачем ты называешь Меня (как человека) благим? Никто не благ, только один Бог!” Поэтому и Сам Он пришёл в мир по благословению Отца и по Своему послушанию Ему. И во всем деле искупления творил не Свою волю, но волю пославшего Его Отца. И эта мысль о “послушании” особенно часто повторяется Самим Искупителем в Евангелии от Иоанна. А потом с силою выражается и в посланиях апостола Павла, особенно к филиппийцам (Флп., гл. 2) и к евреям (Евр. 3, 2; 5, 5, 8, 9; 8, 28).

Христос был “послушлив” уже в самом воплощении, но закончилось оно [послушание] на Голгофе крестом. А промежуточный момент был и в Гефсимании, где Он как человек молился Отцу Небесному “с воплем крепким” об избавлении от чаши страданий, но и тогда полагаются не на Свою волю и хотение, а на волю Отца Небесного. “Если возможно, – говорил Он, – пронеси чашу (будущих, конечно) страданий на кресте. Но не как Я хочу, а как угодно Тебе”. Н этим Своим послушанием Христос исходатайствовал нам, крестом Своим и смертью, прощение у Отца Небесного, а кроме того, указал и нам такой же путь спасения – через непременное послушание.

А это послушание наше может проявляться в вере в Него и в последовании Ему в жизни нашей.Всё, что Им сказано в Евангелии, безусловно, без малейшего сомнения, истинно и подлежит послушанию – этому учил апостолов Дух Святой. Поэтому для нас обязательно всё то, чему учит нас Христова Церковь, – через Слово Божие, через творения святых отцов, через Предание, через каноны, через духоносных людей – справедливо и должно быть приемлемо без колебаний. Во всём этом требуется от нас послушание. От всех нас требуется подчинение духовенству – послушание. Да и во всей жизни нашей – просто земной – всё стоит на послушании: везде есть начальники и подчинённые, отцы и дети. Даже у твари есть – матка и пчёлы. Посмотришь и на муравьев – какая там дисциплина!

молитва господня

Но особенно это можно наблюдать в монастырях, этих спасительных пристанях! Как известно, от монашествующих требуется три обещания при постриге: послушание, целомудрие и нестяжание.Но из них главное – послушание. Это все мы знаем. И по очень простой причине: если падение наше совершилось по самоволию, то спасение требует теперь обратного, т.е. послушания, отсечения своего ума и воли. Без этого нет ни монашества, ни даже христианства. И в духовной жизни требуется вообще отречение от своего мнения. “Всему мати (причина) – мнение; мнение – второе (после Адама) падение”, – говорили отцы. Даже одно слово, когда человек говорит о себе, является грехом. И действительно, наше “я” и неразумно, и даже неприятно. “А я думаю”, – нередко говорим мы. Неприятно даже слышать это! Или иные часто начинают свою речь со слова “нет”. Это противоречие другим, самоумие.

Но главное, это борьба против самоволия. Как оно господствует во всем мире! Ещё с детского возраста мы видим в людях страсти: “я”, “моё”, “мне”. И до государственных, всемирных масштабов везде видишь это “я”, “мы”. А это “я” – падшее, испорченное, худое! И наоборот, как благоразумны и приятны люди смиренные, кроткие, уступчивые и как дети (неиспорченные) приятны! Недаром Господь любил и благословлял детей; и нам, взрослым, сказал навеки: “Если не будете как дети, не войдете в Царствие Небесное” (см. Мф. 18, 1—6).

Принимая во внимание эту самостную испорченность нашу, мы и отрекаемся теперь от неё и просим Господа: “Да будет воля Твоя, Господи”, и на земле так же, как она исполняется и “на небеси”. Вопросов, мыслей, забот у нас множество: всех их не перечесть. И мы уже заранее и вообще просим Его: не по нашей твори воле, а по Своей Божественной! Наша воля – дурная, злая, нерассудительная. Ты един благ! И един – премудр! Да будет же воля Твоя, яко на небеси и на земли! Не слушай наших прошений, наших пожеланий, – но да будет на всё воля Твоя!

Этого требует наше прародительское всеобщее падение, которое влечёт и нас к этому же самоволию. Но – не разумно это. Это же подсказывает и Премудрость Божия. И в самом деле: ведь мы при своём малом уме, да ещё испорченном теперь, и не можем знать, что хорошо для нас? и что плохо? Нередко ведь мы желаем себе не полезного, но думаем, что нам хорошо это.

Возьмём простой пример – здоровье. Каждому из нас всегда хочется быть здоровым, и это мы считаем благом. Или другой пример – богатство. Едва ли из тысячи людей найдётся один человек, который бы не хотел этого или отказывался от него, когда тому представляется возможность. Но на самом деле болезненность или бедность большею частью ведут нас ко многому добру. Мы в болезнях и бедности бываем и смиреннее и религиознее. А здоровье и богатство, наоборот, ведут к надменности и самонадеянности. Недаром Господь сказал: трудно богатому войти в Царство Небесное, легче верблюду пройти чрез “Иглиные уши” (так назывались очень низкие ворота в стене иерусалимской, куда легко проходили овцы, но крайне трудно проползали на коленях громадные верблюды), чем богатому смириться и достигнуть Царствия Небесного Божия. И даже пословица говорит: “Гром не грянет, человек не перекрестится”. Так можно сказать и про все земные “богатства”: ум, знание, начальство, сытость, благополучие и прочее. Известно и из истории христианства, и из нашей повседневной жизни, что апостолы были из рыбаков и первые христиане были преимущественно из бедных и низких классов, богатых же и знатных было мало. И известная евангельская притча о жестоком богаче и болящем нищем Лазаре наглядно говорит нам о неверии первого и богоугодности второго.Всё это каждому из нас хорошо известно, и тем не менее, весь род людской стремится желать всё больше и больше.

И одно лишь Евангелие учит иному, обратному: быть довольным тем, что имеем. Ничего мы не внесли в мир с собою при рождении, ничего и не вынесем из него при смерти – учит и апостол Павел (1 Тим. 6, 7). И зная это, Христос и Сам “не имел, где главу приклонить” (Лк. 9, 58), и другим заповедовал нести крест немощей, скорбей, довольствоваться малым. И Сам принял на Себя – при том добровольно [на то Он и сошёл на землю в вертепе, на то и распялся, а когда Пётр стал упрашивать Его “пожалеть” Себя, то услышал грозное: “Отойди от Меня, сатана! Соблазн Ми еси”” (Мф. 16, 23)] – распятие: власть имею отдать Мою душу и опять принять её (ср. Ин. 10,17—18). Не зная даже таких простых вещей и не понимая, к чему они ведут нас, мы бы и не должны стремиться к ним, а было бы мудрым делом возложить их на волю Божию. Бог всё знает и всё может!..

Или возьмём ещё пример о смерти. Все хотят жить и жить. Но лишь одному Богу ведомо, не лучше ли прервать нам жизнь? Примеров тысячи! Поэтому и Церковь поёт на панихидах по усопшим: “Глубиною мудрости притом, человеколюбно вся строяй и полезная всем подаваяй, упокой рабов Твоих, Господи!”

Ведь цель нашей жизни не здесь на земле, а опять-таки “там”, у Него в Царствии Божием. И вся земная жизнь есть лишь путь к той, небесной.Если же посмотреть на землю именно с этой точки зрения – и как подобает христианину, – то ответ может быть совершенно иной, чем наш.

Премудрость Божия – мудрее нас! Да, это нужно сказать о таких простых вещах. А если мы зададимся вопросом об обширных, вселенских планах Божиих, то что мы со своим маленьким умом сможем сказать здесь? Только одно: не знаем! И другое: воля Божия на всё… даже о всей вселенной, а не об одной нашей планете Земле! Что мы можем предсказать? Что будет с ней? Так не благоразумнее ли уже не мечтать, а положиться на волю Божию? Ответ один – да! Ведь этими планами о вселенной заведуем не мы, а Вседержитель, един Бог Отец… И это несомненная истина! Это опытный факт! Бог всё управляет! Мы-то думаем, что правят наши начальники, а на деле всем правит Вседержитель Бог. Этого не только требует наша вера, но это открывается иногда и опыту нашему – ясно! Не говорим уже об откровении в Слове Божием: “Отец Мой доселе делает, и Я делаю”, говорит Господь Иисус Христос. Даже и птичка маленькая не падает на землю без воли Отца Небесного, и волосок не срывается с головы (Мф. 7,25—32).

На этом стоит наша вера в Промысел Божий. И нам следовало бы вверять Ему всю нашу жизнь. Этому и учит нас Христос Господь: не пекитесь о том, что нам есть или что пить, так поступают и безбожники! А вы живите без этой мучительной заботы, надейтесь на Промыслителя! Пример? Посмотрите на птичек: они не садят, не собирают в житницы, а Господь питает их. Или взгляните на лилии: не трудятся, не прядут, но посмотрите, какая в них красота! Какой дивный запах! Сам роскошный Соломон не одевался так прекрасно, как любая из них! А вы съедаете себя тысячами забот. Бедные! Отложите всё это на Отца вашего. Он даже прежде вашего прошения знает о всех ваших нуждах (ср. Мф. 6, 25—32). Разве не даст? Не может этого быть! Если земной отец даёт хлеб детям, просящим у него, то неужели Господь не даст благ людям? Просите и дастся!

Какое утешительное обетование дал нам Христос Господь! От радости хочется плакать! Но об этом скажем после, в следующем отделе. А теперь остановимся на Христовом, неложном, несомненном, богооткровенном обетовании: “Ищите прежде всего Царствия Божия, а все прочее приложится” вам (Мф. 6, 33).

Это сказал не человек, а Сын Божий.

Но наш маленький ум может сказать: “Это трудно!” Конечно, нелегко!

И Сам Иисус Христос назвал Своё учение “бременем” и сравнил с игом на шее волов. Но Он же назвал это “иго” – благим, добрым, а “бремя” – лёгким (Мф. II, 30). А Он уж несомненно знал, что говорил.

Но приведу два-три примера из жизни. По совету одного старца, человека святой жизни, мне пришлось много лет устраивать одного несчастного человека. У него был очень трудный характер: самолюбивый, раздражительный, а может быть, ещё и неискренний, лукавый; к этому же прибавить нужно действительное несчастие его: у него машиной оторвало правую руку совсем, а на левой остался лишь большой палец да половина указательного, так что он не мог даже застегнуть себе пуговиц, а должен был просить об этом кого-либо постороннего. Легко ли было это всё ему? Да ещё при его трудном характере, при его самолюбии и нищете? И я на пути к старцу уже несколько раз раздражился на него и ссорился с ним. А он от этого ещё больше сердился. И так у нас с ним продолжалось до того, пока я и совсем не выходил из терпения. Вот тогда он точно рад был этому, что довёл меня до крайней степени, и даже стихал с улыбкой! Подошли мы к келлии… Встретив старца (а сей несчастный в это время счищал ещё снег в сенях), я прежде всего сказал ему: “Батюшка! какой он трудный!” На это старец тихо сказал мне, пока тот ещё был в сенях: “А ты думаешь, какое-нибудь добро легко? Всякое доброе дело трудно!” В это время вошёл безрукий, получил благословение от старца; тот усадил его и говорит ласково, сожалительно: “Ах! брат Иван, брат Иван! Как тебя Бог смирил, а ты всё не смиряешься!” Нагнул голову безрукий и молчит. Скажи ему эти слова я, он бы ещё больше расстроился. Пред старцем он покорно молчал. А я, глядя на эту картину, думают: вот укрощение зверей!

Да, всякое добро – бремя и иго для нас, грешных, но оно необходимо нам: “Царствие Божие силою берется, и принуждающие себя восхищают (какое прекрасное слово – восхищать, восхитительный) его”. Старец благословил нас продолжать это дело: нам во всяком случае будет это на духовную пользу. Так было 11 лет.

Достойно примечания, что я, по указанию старца, нашел безрукого далеко от Москвы, в Курске, в малюсенькой хатке у нищей старушки. У неё была внучка Надя, лет 5—6, смиреннейшее, молчаливое существо, ангельской кротости. Потолок был настолько низок, что безрукий должен был сгибать голову при вставании. Был еще котёнок – у него все ребрушки можно было пересчитать: такой он был худой от голода… У хозяев не хватало хлеба… И вот у этих нищих и нашёл себе приют несчастный Иван, а мы, зажиточные, не приютили его…

Да, всякое добро трудно! Через 11 лет за него вышла замуж работница, лет тридцати. “А вы знаете его характер?” -предупредительно спрашиваю её. “Знаю. Мне жалко его: всем он лишний!” Повенчались. Я был приглашен на обед. “Ну как?” – спрашиваю её, когда он зачем-то вышел в сени. “Сбесится он, а я молчу – он и стихнет”. Боже, какие ещё добрые люди были… Да и есть. Вот другой случай.

Летом, в будни, медленно зазвонили во второй колокол. Кого-то хоронят. Я пошёл в церковь. А там стоит гроб. Вокруг него детишки, человек пять, мал-мала меньше. Самой маленькой было, вероятно, годика полтора, а старшему лет 9—10. Оказалось, от первой жены осталось трое, да от второй двое (или наоборот). Отец, его звали Константином, стоял за гробом справа, молча. Дети, не понимая трагедии, даже не плакали, а лишь любопытно смотрели на усопшую и на нас. Стояли они впереди гроба слева. “Что, Константин, тяжело тебе?” – спрашиваю его, чтобы хоть что-нибудь сказать. А батюшка ещё не приходил в церковь. Константин сначала молчал, вероятно стыдясь, что может расплакаться, а мужчины это считают для себя непозволительным. Наконец собрался с силами и с трудом сказал одно лишь слово: “Тяжко!”. И вздох облегчения вырвался из груди его: “Видно, такая Божья воля!”

Третий случай был такой.

У матери был единственный любимый сын. Его (правда, не без основания) расстреляли. Когда она узнала об этом, то только фонарный столб удержал её, иначе бы она упала на землю. Немного отдохнув, она после стала читать всю Библию. И из неё увидела, что Промысел Божий есть и над государствами и над отдельными людьми. И… успокоилась. И никогда уже не винила убивших: “На всё – воля Божия!”

Все эти случаи я записал потому, что в них можно видеть: добро хоть и трудно, но это “иго” благо по своему душевному содержанию, а как подвиг это “бремя” – легко. И потому нельзя говорить, что добро только трудно; нет! оно и легко, не говоря уже о том, что всякое добро – благо по природе своей и чрезвычайно важно для Царства Божия.

А есть и поразительные случаи упования на Божию волю. Расскажу опять два-три случая.

Прежде всего посмотрим на пример Самого Господа Иисуса Христа. Обычно ссылаются на Его молитву в Гефсиманском саду: “Однако не Моя, но Твоя, Отче, да будет воля!” И это верно. Но ведь нельзя забывать и того, что Он в молитве этой страдал даже до кровавого пота! И говорил ученикам: “Скорбит душа Моя даже до смерти!” И это вполне понятно: естество человеческое, созданное для бессмертия, страшилось смерти, как ненормального, неестественного конца. И в церковных службах говорится не раз, что Христос страдал не как Бог, а как человек: два естества в Нём – и человеческое, немощное мучилось до кровавого пота.

Но вот, что более удивительно: после этого “борения”, как справедливо принято выражаться, Господь Иисус Христос был поразительно спокоен: и при аресте, и без сна, и в издевательстве, и в распятии на кресте. Удивительно спокоен. Казалось бы, тут-то и можно было мучиться. Но Спаситель ещё говорит плачущим женщинам: “Не плачьте обо Мне, а плачьте о себе!” Дивно!

И распинают, и гвозди вбивают: Он всё воспринимает. Только один раз Он в скорби воскликнул на кресте: “Боже Мой! Зачем Ты оставил Меня?”

Разно толкуют эти слова. Но вот какое понимание их остаётся у меня теперь. Самое страшное для человека – это оставленность его Источником жизни и блаженства -Богом.

И перед последним вздохом Сына Отец дал испытать Ему эту тяжесть оставленности тварного существа – человека, да ещё грешного, – Богом! И это, может быть, и было причиной горького восклицания: “Боже! Зачем Ты оставят Меня?” И конечно, нельзя сомневаться в истинности этих чувств и слов о богооставленности: в минуты предсмертные не до пустых слов!

Оставленность же Богом была совсем не в том, что Христос мучился телесно на кресте, это испытывали и мученики, да еще “радовались” при этом. Да и сколько Его мучили! И он все терпел тихо. А вот для человека верующего тяжелее всего быть оставленным без Бога!

Св. Василий Великий самым величайшим несчастием для себя считал бы быть отверженным от Бога, от любви Его.

Св. апостол Павел готов был быть отверженным от Христа, лишь бы спаслись через это его соплеменники евреи (Рим. 9, 1—5); а обычно жертвуют тем, что дорого более всего.

Ещё вспоминается из жизни св. мученика Феодора следующее обстоятельство. После жестоких мучений он наконец воскликнул, обращаясь к Господу Иисусу Христу: “Где же Ты, Господи?!” – “Смотрю на твоё мучение!” – ответил Он ему.

Не то, следовательно, было так мучительно для Феодора, что его терзали телесно, как то, будто забыл его Христос, столь любимый им!

Да и много бы других примеров можно привести и из нашей обыкновенной жизни, что трудно бывает расстаться с любимыми нами людьми, например, матерям с детьми.

Бывали случаи, что лишившаяся детей мать кончала даже самоубийством. Вот и Господь ИисусХристос, перемучившись в Гефсиманском саду и там положившись на волю Отца Своего (“не как Я хочу, а как Ты”), потом сдержанно, спокойно пошёл навстречу Иуде, на суд у Анны, Каиафы, Ирода и Пилата – и на распятие. Он уже решился на это, предав все Богу Отцу. Этим и объясняется Его дивное спокойствие при страданиях. Но перед самым концом Его Отец Небесный дал испытать ещё более сильное страдание – богооставленность. Человеческий род своими грехами заслужил её. И Искупителю нашему нужно было переиспытать за нас всё. Может быть, самые вечные муки [это те], которые состоят в оставленности Творцом твари, хотя и за озлобленное упорное оставление ею Бога.

Припомним затем мучеников. Церковь ежедневно (т.н. “мученичны” в первом каноне) вспоминает [их] в своих службах. Почему? Потому что на любовь Христову они хотели отвечать любовью же, на Его страдания за нас – своими мучениями. Да и другие подвижники, в сущности, всю жизнь свою несли подвиги страдания, духовное мученичество. Это – известно! Также всякому известны слова св. Иоанна Златоуста: “Слава Богу за все”, согласно наставлению апостола Павла: “Благодарите Бога за все” (ср. 1 Сол. 5, 18).

Мало того, любящим Бога хочется самим идти на страдания, желать их. Так и бывало в первые века христианства, так что на Соборе поставлено было не вызываться на самовольное мученичество, а страдать лишь только тогда, когда уже схватят [за имя Христово].

И всё возлагать на волю Божию! И как Сам Христос “томился”, ожидая Своей чаши страданийи желая её (Лк. 12, 50), так и другим это заповедано Им (Мф., гл. 14).

А потому не следует и всем нам говорить и думать, что уповать на волю Божию – трудно. Нет: “бремя Мое -легко”, несомненно учит сему Господь.

Да и может ли быть иначе – если мы просим Его воли, – чтобы Бог, самое Всеблаженное Естество, оставил нас на муки, а не вёл нас к блаженному бытию, как блажен и Он Сам?! Это совсем исключено! Это просто немыслимо! Наоборот, чем больше мы уповаем на Божию волю, тем нам легче живётся даже здесь, на земле. Это всякий знает по своему, притом постоянному ежедневному опыту.

Конечно, не всякому и не всегда под силу сказать: да будет воля Твоя, Господи! Приходилось даже читать у подвижников, что это возможно лишь святым.

Но ведь Молитва Господня дана не одним апостолам и святым, а всем вообще христианам: следовательно, хотя бы в какой-нибудь степени, она посильна для всех нас, иначе и зачем бы было и давать её? Ну, не сможем мы сразу и вполне предать всё на волю Божию, но можем хоть обусловить наши желания, пятна подобно тому, как показал нам пример Христос Спаситель, зная немощь нашу: “если возможно”, сделай, Господи, то и то. Бог Отец не исполнил прошения Сына: оставил за Ним чашу и лишь послал Ему ангела для утешения.

Это уже возможное.

Наконец, если не можем мы от сердца сказать эти слова – “да будет воля Твоя”, – можем сказать их хоть устами, хоть вопреки сердцу, и то будет угодно Богу: “не как я, а как Ты”.

Но пришлось слышать о таком преподобном отце, который ничего не хотел просить у Господа, положившись всецело на волю Его, хотя бы Он изволил и в самый ад послать того. Конечно, это невозможно на деле, но до такой степени может дойти человек, что даже и на это согласен, – лишь бы исполнилась воля Господня. Этого одного хотел он! Он не просил даже прощения себе грехов, ничего не просил, одно лишь хотел: пусть будет воля Божия! Конечно, такие люди исключительнейшие, но это возможно. Когда преподобного Серафима Саровского спросили, как это он так сразу и верно отвечает на вопросы, он ответил: “Я, как железо ковачу, предал себя в волю Божию. И что мне первое внушит, то я и отвечаю, веруя, что это – отБога. А когда начну раздумывать, то нередко и ошибаюсь”.

На эту тему, о славословии Бога за всё, есть прекрасное слово у епископа Игнатия (Брянчанинова) – всегда говорить: “Слава Богу за всё!” Одна женщина, зная это, села в горький момент на стул и стала говорить эти слова. Сначала они ей казались холодными, но она их всё повторяла. Затем сердце согрелось и и сполнилось веры. Кончилось же полным упованием: всё кончится ко благу! А через две недели – так и случилось. Во всяком случае, мы можем хоть в уме или на языке произносить эти чудные слова. И такие люди есть и сейчас, нам приходилось видеть и слышать их. И люди мирские, занимающиеся земными делами. А когда их спросишь, как они живут, то услышишь один ответ: “Слава Богу!”

Значит не одним святым возможно это, но и другим, обычным. Самым простым. Так оно и есть. Конечно, Господь всегда творит волю Свою, если мы хоть не противимся Ему. Но в обычном порядке Он не хочет нарушать нашей свободы, а ждёт сначала нашего согласия. В этом отношении поразительно, дивно, чудно поведение Божией Матери. Много раз приходилось дивиться Ей, когда Архангел Гавриил принёс Ей благовестие о воплощении Сына Божия от Неё. Дева – а Ей говорит Архангел о рождении Сына. Да не просто человека, а… Бога, Сына Божия. Какой ум мог бы принять это? Никакой! А что же Она? – Задала только один вопрос: “Как это может быть, если Я мужа не знаю?” – “Дух Святый найдет на Тебя…” – также совсем, совершенно непостижимо! Ссылается Архангел на Елисавету и зачатие ею Иоанна, будущего Предтечи. Но там не дева, а замужняя, и не Бога зачала-то, а человека… Оставалось лишь верить. И Божия Матерь больше ничего не спрашивает, а только произносит: “Я раба Божия! Да будет со мною по слову Твоему!”

И отлетел от Нее Архангел. Воплощение в ней совершилось.

А как? Она и Сама объяснить того не могла ни тогда, никогда. Так и читается Ей в акафисте: “Радуйся, Свет неизреченно родившая! Радуйся, ежекако (а как, каким образом) ни единаго же научившая!”

Из этого величайшего в мире события мы научаемся, что Бог и в добре требует сначала нашего согласия. И со святыми Он поступает так же. И никого не неволит.

Если же мы заранее всё предаем в Его волю, то Он уже всё творит как нам спасительно. И этот путь для нас самый прекрасный и верный. Если же мы хотим, несмотря на Божие призвание нас, делать что-нибудь по своей воле, то Он и этому не противится, а попускает. Однако и тогда Он Своим благим Промыслом поправляет наши ошибки и самое зло направляет к благим последствиям.

О, сколько тому примеров в нашей жизни! Иной раз кажется, что события наши складываются неожиданно, будто бы случайно для нас, и только после открывается, что они для нас спасительны! И тогда невольно скажешь: слава Богу! И будешь веровать сильнее в благой Промысел Его. И станешь больше надеяться на Его волю! И чем дальше, тем больше! И постепенно человек дойдёт до того, что сам охотно будет просить: “Да будет воля Твоя”. Даже он будет опасаться своей воли, не хотеть её, ибо не видит добра в ней. Он во всём будет искать Божией воли.

Теперь естественнно становится вопрос: а как узнать, в чём воля Божия? Разные ответы даются духовными отцами. Иные говорят: спроси у старца святого. А если таких не видно? Спроси и не у святого, а только “не оставайся один” – говорит епископ Феофан Затворник (см. его книгу “Что нужно покаявшемуся и вступившему на путь спасения?”). Иные скажут: молись, и Господь откроет тебе волю Свою. И это хорошо. Я же думаю: и не нужно пытать волю Божию! А только жить, как живётся, говоря попросту, ведь Господь постоянно печётся о нас и руководит нами. Живи же, как складывается сама жизнь, сама обстановка её. Она складывается Божиим Промыслом! Тогда и спрашивать не придётся. И пытать нечего будет!

Конечно, если есть у кого вопросить, спроси его. Тут уж одно то хорошо, что ты не на себя надеешься, а спрашиваешь другого. Самое послушание – благо тебе. И за одно это смиренное вопрошение Бог сотворит волю Свою с тобой.

Припоминается из истории отцов такой пример. Один подвижник не мог понять некоего вопроса. Молился -Господь не открыл. Постился – не было в душе. Тогда он решил сходить к ближайшему старцу. И только что закрыл дверь своей пещеры, как ему явился ангел от Бога и объяснил непонятное. “Почему же ты, – спрашивал подвижник, – не приходил, когда я молился, постился?” – “Потому, – ответил ангел, – что Бог хочет, чтобы люди спасались вместе” (лишь бы не один).

Это и смиреннее, и любвеобильнее, и богоугоднее…

Ещё воля Божия может быть познана чрез нравственные последствия: покаяние и скорби. Если же задуманное надмевает нас, возвышает, самообольщает, то – никак не принимать!

Иногда враг, говорит св. Макарий Египетский, подделывается к нам под доброе: к твёрдому – подтвердость, ревность; к доброму, сердечному – под его доброту, делая его мягким, слабым; подделывается даже под молитву, под смирение… Примеров много. Поэтому лучше вопросить опытнейших. Но если таковых нет вблизи, то посоветуйся с одним, а то и с двумя друзьями о Боге. Самое простое,спроси у приходского духовного отца; он, может быть, сам и не очень уж свят и мудр, но ради твоей веры и смирения Господь откроет чрез него волю Свою.

Но вот некоторые употребляют особый род гадания: открывают Евангелие и попавшийся на глаза стих считают откровением от Бога. Иногда Господь таким путём открывает волю Свою, но это – рискованный способ: не следует им пользоваться. Есть совесть, есть молитва, есть рассудительность, есть друг – с надеждой обратись к этим путям. И если ты даже ошибаешься в чём, но искренно и по нерассудительности своей, – Господь исправит. И лучше ошибиться, чем гадать по слову Божию. Враг запнёт тебя на этом!

Также святые отцы не советуют верить видениям, снам, святошам, мнимым пророкам и прочему. Осторожность здесь будет только благословлена Богом, ибо она проистекает не из недоверия к божественным вещам, а именно из обратного: как бы не ошибиться? как не принять бы тьму за свет? диавола за слугу Божия… И сам сатана, говорит апостол Павел, иногда принимает образ ангела света(2 Кор. II, 14).

Не нужно и метать жребий о чём бы то ни было. Вот один из верных способов познать волю Божию: мир на сердце. Если его нет, то усумнись в предпринимаемом деле и в сомнении воздержись, советует св. Афанасий Великий. Впрочем, епископ Феофан Затворник предупреждает: истинному добру предшествует или сопутствует и некая скорбь, трудность, искушение – это от врага. Тогда, т.е. если нет таких скорбных признаков, не очень доверяйся своему намерению или “пожди” Божьего гласа. Ибо доброе почти всегда приобретается с трудом: “Царство Боже нудится”, с усилием приобретается.

Но всё это уже подробности, а Спаситель в Своей молитве указал нам существенное. Впрочем, святые отцы по опыту дают добрые советы.

Однажды старцы пришли к Антонию Великому. Он спросил их: чего они достигли за многие годы подвига. Один говорил о необыкновенной молитве, другой о творении чудес, третий о видении ангелов. Св. Антоний сказал им: “Не великое дело творить чудеса, не великое дело видеть ангелов, великое дело – видеть свои грехи”. А о грехах – в пятом прошении.

В заключение истолкования этого прошения мы без труда можем заметить, что хотя оно требуется и на земле, но целью своей имеет опять-таки – небо, Бога.

Мы этим прошением хотим, чтобы в нас творилась воля Божия, а она в том заключается, чтобы мы желали и делали то, что Бог желает от нас. А Он может желать того, чтобы мы спаслись и готовились на земле к Царству Небесному, т.е. к жизни у Бога, с Богом, Божьей жизни, – или короче: опять к Богу! Так и в Евангелии говорится Господом Иисусом Христом, что Он уже не будет больше пить от плода виноградного, пока не наступит Царствие Отца, когда Он будет пить с учениками “вино новое”, т.е. нечто Божественное, нам ещё неведомое (Мф. 26, 29).

И Церковь на Пасху воспевает Ему (на 9-й песни): “О! Пасха велия и священнейшая, Христе! О, мудросте, и Остове Божий, и Сило! Подавай нам истее (истинное: ибо всё земное – ещё не истинное, не настоящее, а лишь тень будущего!) причащатися, в невечернем дни Царствия Твоего”.

И апостол Павел говорит: это будет, когда и Сам Сын, Христос Господь, покорится Отцу Своему, покорившему Христу всяческая! (1 Кор. 15, 28).

Четвёртое прошение: “Хлеб наш насущный даждь нам днесь”

Переходим к четвёртому прошению Молитвы Господней: “Хлеб наш насущный даждь нам днесь”.

Прежде всего хочется задать себе самому и слушателям вопрос: почему, в каком порядке это прошение поставлено на этом месте? т.е. почему оно стоит на четвёртом месте – после трёх прежних и перед пятым? Мне приходит такая мысль.

Первые три прошения, а также воззвание к Отцу Небесному, можно назвать небесной частью молитвы. Правда, в третьем – уже напоминается “и на земли”… Следовательно, казалось бы, будто мы от неба перешли уже к земле. Но когда мы просим, чтобы и на земле была воля Божия, воля Бога, воля небесная (а на небе нет иной воли, кроме Божией: в Едином Боге, в ангелах и святых), то в конце концов мы хотим того, чтобы на земле было, как и на небе, по-Божьи. Значит, в сущности, мы желаем, чтобы всё и здесь творилось, как угодно Богу на небе. А так, как Богу угодно, чтобы нами всё совершалось во славу Божию и во спасение души нашей, а спасение наше и состоит в том, чтобы мы готовились к Царству Небесному, к Царству Божию, – значит, земная жизнь является лишь путём туда, временной, странноприимной гостиницей, а целью, концом стремлений остаётся тоже Царство Небесное, Царство Божие, Божественная, или для твари – благодатная, жизнь во Святом Духе.

Таким образом и третье прошение обращает нашу душу к Богу же -так и подобает, но только местом воли Божией является уже не небо, а земля.

В четвёртом прошении излагается прошение прямо о земном, не только в смысле действия, но и предмете прошения: о хлебе земном.

Правда есть толкование о том, что под хлебом можно разуметь духовное питание, т.е. Святое Причащение Тела и Крови Христовых. Так и Сам Христос сказал о Себе: “Не Моисей дал вам хлеб с неба (т.е. манну), а Отец Мой вам истинный хлеб с небес дает. Ибо хлеб Божий есть тот, который сходит с небес и дает жизнь миру. На это сказали ему: Господи! подавай нам всегда такой хлеб. Иисус же сказал им (евреям): Я есмь хлеб жизни: приходящий ко Мне не будет алкать, и верующий в Меня не будет жаждать никогда” (Ин. 6, 32—35).

“Возроптали” на Него иудеи за то, что Он сказал: “Я есмь хлеб, сшедший с небес”. Но Господь снова повторил им: “Истинно, истинно говорю вам: верующий в Меня имеет жизнь вечную. Я есмь хлеб жизни. Я – хлеб живой, сшедший с небес; ядущий хлеб сей будет жить вовек; хлеб же, который Я дам, есть Плоть Моя, которую Я отдам за жизнь мира” (Ин. 6, 47—48, 51). После этих слов иудеи стали спорить между собою, говоря: как Он может дать нам есть Плоть Свою? Иисус же сказал им: “Истинно, истинно говорю вам: если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день. Ибо Плоть Моя истинно есть пища, и Кровь Моя истинно есть питие. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем. Как послал Меня живый Отец, и Я живу Отцем, так и ядущий Меня жить будет Мною. Сей-то есть хлеб, сшедший с небес” (Ин. 6, 53—58).

Как видно, Господь говорит здесь о Святом Причащении. Чудные эти слова!..

И “многие из учеников Его” начали между собою роптать: “какие странные слова”, кто может это слушать?

Действительно, странные, небывалые, живые слова! Но Иисус, зная Сам в Себе, что ученики Его ропщут на то, сказал им: “Это ли соблазняет вас? Что же, если увидите Сына Человеческого восходящего туда, где был прежде? Дух животворит; плоть не пользует нимало. Слова, которые говорю Я вам, суть дух и жизнь” (Ин. 6, 60—63).

С этого времени многие из учеников Его отошли от Него и уже не ходили с Ним. Но Господь не только не отказался от Своих слов, но ни одним словом не дал понять, что они не так поняли слова Его. Наоборот, Он обратился ещё особо к двенадцати и вопросил их: “Не хотите ли и вы отойти?” Симон Пётр отвечал Ему: “Господи! к кому нам идти? Ты имеешь глаголы жизни вечной: и мы уверовали и познали, что Ты – Христос, Сын Бога живаго” (Ин. 6, 66—69).

Обычно апостол Пётр говорил от имени всех двенадцати. Но на этот раз с ними не согласен был один из двенадцати, хотя этого и не высказал: то был Иуда Искариотский. Он останется неверующим и на Тайной вечери, хотя примет “кусок”, и, конечно, съест его как простой хлеб. Но за это неверие “после этого куска вошел в него сатана” (Ин. 13, 26—27).

Презирая всё это Господь отвечал им: “Не двенадцать ли вас избрал Я? но один из вас – диавол”.

Это (объясняет евангелист Иоанн) говорил Он об Иуде Симонове Искариоте, ибо сей хотел предать Его, будучи один из двенадцати (Ин. 6, 70—71).

Как подробно я выписал дивные слова Самого Господа об истинном хлебе, сшедшем с небес, принимаемом нами в Причащении Тела и Крови Христовых. И, конечно, не может быть никакого сомнения в истине слов Самого Господа, что Он есть Хлеб жизни. И поэтому нам необходимо с верою и страхом Божиим причащаться “во оставление грехов и жизнь вечную”.

Таким необычным, постоянным причастником был угодник Божий о. Иоанн Кронштадтский, который звал к тому же и богомольцев и ныне зовёт читателей своих творений. И этим со всею своею верою подтверждал истину слов Христа Господа, что Он воистину есть Хлеб жизни. И следовательно, под “хлебом” в четвёртом прошении Молитвы Господней несомненно можно понимать Самого Господа в таинстве Тела и Крови Его.

Но прямой смысл в этом прошении касается собственно хлеба земного. И вот почему.

Как и мы вce понимали доселе, Сам Господь под словом “хлеб насущный” на этот раз разумел обычный хлеб, питание. И называл “насущным”, потому что он нужен нам, чтобы существовать только. Да и то “днесь”, на нынешний лишь день. Обратим на это внимание. Люди почти всегда стремятся к увеличению своего имущества и прежде всего – питания. В притче о богаче и Лазаре на это указывал Сам Господь: богатый каждый день задавал пиры. Дети Иова каждый день собирались по очереди у одного из семи братьев на совместный пир, хотя сам Иов в них не участвовал. Апостолы и те спрашивали при жизни Господа: “Вот мы оставили все и пошла за тобой: что же нам за это будет?” Братья Зеведеевы с матерью Соломиею просили у Христа первых двух мест в Царстве. Они ещё разумели по земному, недаром за это упрекнул их Христос Господь: “Не знаете, чего вы просите!” Когда Господь сказал про богатых: трудно им входить в Царство Небесное, Пётр спросят: если так, то кто же может спастись? Зачем об этом спрашивает? Ведь сам он был бедняк, рыбак, рабочий! Ведь Господь не сказал: трудно бедному спасаться! А они и то малое, что имели – лодку и сети – “все оставили”. Зачем же они вопрошают: кто же может спастись? О чём-нибудь думал и Пётр, задавая такой вопрос. На все эти вопросы можно ответить так: все люди хотят лучшего, большего, и вот это хотение большего и нужно считать сребролюбием, стремлением к богатству.

А у кого его нет? Разве большинство бедняков, рабочих, рыбаков -не хотят в душе своей большего? Не желали ли быть богатыми? Мало таких. Едва ли один на тысячу найдётся такой. Да и то сомнительно. Вот это знал и Пётр. И потому он и задал такой странный для рыбака вопрос: кто же может спастись?

Значит суть дела – не в самом богатстве и вообще не в изобилии, а в желании его: не в деньгах, а в сребролюбии, в скупости. Но изобилие – очень искусительно. Поэтому Господь и предупреждает против этого искушения. И в самом деле: сколько зла на земле из-за имущества? Сколько ссор, войн даже? И сколько беспокойства почти у всех? Весь мир, можно сказать, живёт этими заботами и муками. Все ищут исхода, а он так прост! Нужно перестать бы стремиться к большему! Нужно бы довольствоваться малым. Нужно заботиться лишь о насущном, чтобы только просуществовать. И тогда как бы упростилась вся жизнь! Но кто этого захочет? Кто послушается? Вот Сам Господь упрекал за это искание изобилия народ. Когда он напитал пятью хлебами 5000 человек, тогда люди, видевшие чудо, сотворённое Иисусом, сказали: “Это истинно Тот Пророк, которому должно придти в мир”. Ещё бы! Он даёт пищу даром, да притом в изобилии. После 5000 народу, собрали и наполнили 12 коробов кусками от 5 ячменных хлебов, оставшиеся у тех, которые ели. По числу 12 апостолов: 12 коробов! И что же? Уверовали ли люди во Христа как Сына Божия? Подумали ли о своей греховности (сребролюбии, землелюбии)? Спросили ли хотя бы, как Пётр, о том, кто же может спастись? Нимало! Наоборот, у них разгорелся лишь аппетит, они хотят прийти, нечаянно взять Его и сделать царём. Неужели Христос для этого пришёл? Неужели корень бед в мире заключается в недостатке имущества? Неужели, когда восстановилось бы еврейское царство во главе со Христом (хотя это явно заранее обречено было бы на новую неудачу), пришло бы “блаженное царство”? Никогда!

Человек со своими желаниями, страстями, похотями остался бы таким же, как был. Нет, даже стал бы хуже: ибо получив большее, скоро стал бы недоволен и им (ибо аппетит обычно растёт с пищей, говорят французы) и захотел бы ещё большего.

Зная всё это и что хотят Его “сделать царем”, Он удалился на гору один. Ученики Его сошли к морю, чтобы ночью переплыть в Капернаум. Чудо же было на другой стороне моря Галилейского. Ночью Господь догнал их по воде. Слух о чуде с пятью хлебами быстро распространился. Конечно! Хлебы – бесплатно! Да еще чудесно размножаются: от пяти ячменных хлебцев – насытились 5000 человек! Люди бросились к Капернауму, куда отплыли с 12 коробами ученики! Видят: здесь уже Иисус. А когда лодка с учениками отплывала, то люди видели, что Его с ними не было. Новое чудо!

Как это произошло? Но их иное интересовало! Не одно и даже не два чуда, а – насыщение хлебами. Увидев же Иисуса вместе с учениками на той стороне моря, спросили Его из любопытства: “Равви! когда Ты сюда пришел?” Господь, не отвечая на их вопрос, сказал им в ответ: “Истинно, истинно говорю вам: вы ищите Меня даже не потому, что видели чудеса, но потому, что ели хлеб и насытились. Старайтесь не о пище тленной, но о пище пребывающей в жизнь вечную, которую даст вам Сын Человеческий, ибо на Нем положил печать Свою Отец, Бог”. Народ спрашивает: “Что нам делать?” Иисус Христос ответил им: “Вот – дело Божие, чтобы вы веровали в Того, Кого Он послал!” А народ спрашивает: “Какое Ты дашь знамение, чтобы мы увидели и поверили Тебе? Что Ты делаешь? Отцы наши ели манну в пустыне, как написано: хлеб с неба дал им есть” (Нс. 77, 24). Тогда Господь стал говорить о ещё более высшем – о таинстве Причащения (см. Ин., гл. 6).

“Какое знамение дашь…” Как прискорбно это прошение! Только что видели чудо насыщения, а спрашивают. Какое лицемерие! Какая слепота! Какая неспособность к духовному! И Он начал говорить народу о Причащении. И отошли от Него даже многие из учеников. И больше уже не ходили со Христом. Так привязаны люди к земному изобилию. Но не для этого пришёл Господь. Наоборот: Он пришёл привлечь к изобилию небесному и отвлечь от привязанности к земному. Здесь полезно обратиться к словам того, с кем совершилась эта перемена, к св. апостолу Павлу.

Как и веcь еврейский народ, он прежде хотел земного изобилия. Но, когда обратился ко Христу, вот какое наставление даёт он ученику своему Тимофею. Всё наше старание – следовать здравым словам Господа нашего Иисуса Христа и учению о благодати Святого Духа. Вот это истинный хлеб духовный! Если же кто учит иному, тот горд, ничего не знает, и от этого происходят пустые споры между людьми поврежденного ума, чуждыми истины, которые думают, будто благочестие, вера служат для прибытка. Удаляйся от таких (см. 1 Тим. 6, 3-5).

Это весьма поучительные слова: никак не следует думать, что вера обещает земное довольство! Да этого истинно верующий человек и сам не желает. Ему оно – неинтересно, как вещь ничтожная! Между тем, и тогда и теперь есть люди, которые хотели бы соединить и веру и прибыток. Даже более того: склонные смотреть и на самую веру как на средство к земному благоденствию. Что же это собственно значит? Это значит: Самого Бога обратить в средство! Не кощунство ли это? Между тем, и сейчас сектанты привлекают к себе клиентов обещанием “хорошей” жизни, земных благополучий. Апостол же говорит иное в послании к Тимофею: “Великое приобретение -(в том, чтобы) быть благочестивым и довольным (тем, что есть). Ибо мы ничего не принесли в мир; явно, что ничего не можем и вынесть из него. Имея пропитание и одежду, будем довольны тем. А желающие обогащаться впадают в искушение, и в сеть, и во многие безрассудные и вредные похоти, которые погружают людей в бедствие и пагубу; ибо корень всех зол – сребролюбие, которому предавшись, некоторые уклонились от веры и сами себя подвергли многим скорбям” (1 Тим. 6, 6—10). И сам он достиг этого состояния “и весьма возрадовался”, говорит он филиппийцам, приславшим ему в римскую тюрьму некоторые дары: но “говорю это не потому, что нуждаюсь, ибо я научился быть довольным тем, что у меня есть. Умею жить и в скудости, умею жить и в изобилии. Научился всему и во всем: насыщаться и терпеть голод, быть и в обилии, и в недостатке. Все могу о укрепляющем меня Иисусе Христе. Впрочем, вы хорошо поступили, приняв участие в моей скорби… Говорю это не потому, чтобы я искал даяния; но ищу плода, умножающегося в пользу вашу… Бог мой да восполнит всякую нужду вашу, по богатству Своему в славе, Христом Иисусом” (Флп. 4, II—19).

Вот христианский идеал: всем быть довольным!

И у христиан было это. Прочитаешь жития святых пустынников и монахов: в какой скудности они жили! Поражаешься даже: да возможно ли это по человеческим силам? Раз в день, а иные – через три дня вкушали что-нибудь, другие ещё реже. Да и в одних ли пустынях и монастырях? Целый народ – хотя бы и наш русский – жил убогой жизнью. А когда спросишь – как поживаете? – отвечают: “Слава Богу, помаленьку!” А пришлось мне видеть и такого бедняка, который отказался даже от преложенного мною пирожка: “Нет, мне не нужно! Хлеб есть!”

Значит, существовать можно: чего же больше? Скажут: а много ли таких? Пусть не много, но другие – уже довольствуются тем, что есть. А иные – умеренны в жизни. Третьи – готовы поделиться с бедными чем можно. Это всё различные степени быть довольным всем. И то хорошо!

А сколько земных забот снимается с человека таким воззрением! Как уменьшаются скорби! Но пойдём дальше.

“Хлеб наш…” “Наш” – не сказано: мой, а наш. Обращаем ли мы внимание на это слово? Не просто “насущный” – для меня, для моей семьи! – а наш, нам, для нас, для всех.

Почему же вставлено это слово? Мы уже объясняли в обращении “Отче наш”, что Господь повелевает вообще молиться Богу не от одного лишь себя, а от имени всех и о всех. Отец – один, а мы все братья. Так и о хлебе насущном молиться следует не для себя лишь, а для всех нас. В этом сказывается братская любовь наша. Ведь немыслимо было бы, чтобы в одной семье один был сыт, а другой голоден. Так, собственно, и во всей человеческой семье следовало бы жить общим интересом, общей жизнью. А у нас забота лишь о себе, о своей семье. В лучшем случае о своём государстве. Но не моё, не наше государство – представляется для нас чужим, нисколько нас не интересующим. Там где-то голод, умирают тысячи – “это не у нас”. Мор, чума, болезни – “не у нас”. Как далека Молитва Господня от нашей жизни! Даже не думаем об этом.

А ведь было иное время. Христиане жили общей жизнью, как пишет об этом книга Деяний апостольских. Все же верующие были вместе и имели всё общее: “и продавали имение и всякую собственность, и разделяли всем, смотря по нужде каждого” (Деян. 2, 44—45). У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа, и никто ничего из имения не называл своим. Но всё у них было общее. Не было между ними никого нуждающегося (Деян. 4, 32, 34). ”

Но и в христианстве этот порядок долго не удержался. Скоро вскрылся обман. Некий Ананий и Сапфира сговорились отдать не всю цену за проданное имение, а лишь часть её. И за эту ложь были наказаны смертью апостолом Петром (Деян. 5, 1-11).

Да и такое общение имуществ было лишь между верующими христианами. Из посторонних же никто не смел пристать к ним. Видя же такую любовь между ними, народ, даже не уверовавший, прославлял их (Деян. 5, 13). Были и так называемые “агапы”, от греческого слова агапэ – любовь (Эти агапы впоследствии отменены Соборами. – Ред.). Приходя на богослужение, христиане устраивали после них “вечери любви”, но и там начались разделения, как пишет апостол Павел к коринфянам (1 Кор. II, 17-22). И однако же, несмотря на все эти недостатки, Богу угодно было оставить для [назидания] всем христианским общинам память о такой общей жизни.

Не так теперь, но так было. И при христианском воззрении на “хлеб насущный” и при истинной любви это возможно было. Теперь же, когда мы стремимся не к минимуму, не к “хлебу насущному”, а к максимуму, к возможно большему, конечно, трудно. “Хлеба насущного” хватило бы для всех, а если одним хочется жить в “изобилии”, то другим будет недостаток и в хлебе. Да дело-то даже и не в хлебе. Христос Господь хотел ведь Божественной, небесной жизни для людей. Для этого Он заповедал заботиться и молиться о “хлебе насущном”, т.е. о самом необходимом, а не мучить себя заботами о зловредном богатстве, которое и здесь вовлекает в различные похоти и разделения и затрудняет вход в Царство Небесное, как сказал Господь про богатого юношу.

Следовательно, в христианстве главное дело сводится к духовному настроению – к беззаботности и любви. Если же это общение имуществ имеет целью довольство, изобилие, богатство, то это совсем не то, для чего приходил на землю Господь и дал заповедь о “хлебе насущном”. Наоборот, такое общение возбуждает лишь большее желание изобилия, т.е. развивает в конце концов аппетиты наши. Да и исходит-то оно из корыстного материализма, плотскости, любви к богатству, довольству. Это две вещи различные.

Но даже и при таком несовершенном состоянии христианства, учение о “хлебе насущном” и о любви имеет немалое значение: оно вносит в жизнь умеренность, ограничивает наши аппетиты.

Один иностранный общественный политик недавно выразился так: люди не хотят до сих пор понять такой простой вещи, даже с чисто экономической точки зрения, как совесть. И это верно. Хотя не нужно смотреть на благочестие как на путь для “прибытка”, по слову апостола, но несомненно, что искреннее благочестие поведёт непременно и к экономическому благоденствию. “Ищите прежде Царствия Божия, а все остальное, т.е. земное, – приложится вам”, -говорил Господь. И Сам Бог даст нам нужное, если мы не соблазняемся в душе желанием богатства и изобилия, если оно не опасно нам. “Богатство, если оно течет к тебе, не прилагай к тому сердца”, -говорится еще в Ветхом Завете. И Златоуст зовёт: “Хочешь богатства – беги от богатства: и богатство побежит за тобой”.

Но истинный христианин и не будет даже хотеть богатства, как вещи опасной. Да оно его и не прельщает, есть другое истинное богатство: благодать Святого Духа, Царство Божие – внутри нас. Тогда довольно будет одного хлеба насущного. Даже того меньше! Это показывает нам жизнь святых.

Но Молитва Господня дана была не для исключительных подвижников, а для всех христиан. Здесь и хлеб насущный необходим. И вообще т.н. частная собственность дозволяется: “Чем ты владел, – говорит апостол Пётр Анании, – не твое ли было, и приобретенное продажею, не в твоей ли власти находилось?” (Деян. 5, 4).

Христианство разрешало и разрешает это. Только бы не было стремления к изобилию, а довольствовались бы мы необходимым: “хлеб наш насущный даждь нам днесь”. И когда один человек просил Господа разделить его справедливо с братом, Он сказал ему: “Кто поставил Меня судить или делить вас?” И далее: “Смотрите, берегитесь любостяжания, ибо жизнь чело


Источник: http://www.pravmir.ru/otchenash/

Закрыть ... [X]

Владимир Галактионович Короленко. Слепой музыкант 2 педагогические отношения и их содержание



Пятна по телу после речки Куда попадают животные после смерти? Оси мира
Пятна по телу после речки Для здоровья, от недугов
Пятна по телу после речки «Темные аллеи» читать
Пятна по телу после речки «Царь-рыба» читать
Пятна по телу после речки Cached
Пятна по телу после речки
Пятна по телу после речки «Сонник Рожать приснилось, к чему снится во сне Рожать»
Пятна по телу после речки Акриловые пудры, мономеры и ликвиды в интернет
Пятна по телу после речки Витамины ТОТЕМА раствор железа в ампулах - отзывы
Внутриматочная спираль ( ВМС ) - обсуждение Как вырвать шатающийся зуб без боли. Когда вырвали зуб Купить кружево и кружевную ткань в магазине MIA Магазины семена Санкт-Петербурга (120 адресов) Мыло хозяйственное - «Стиральный порошок из хозяйственного Прайс-лист : Аппараты лазерной терапии серий МУСТАНГ, МАТРИКС Расположение родинок на теле Санаторий Приднепровский - Санатории Белоруссии Беларуси Синхронизация времени через Интернет